marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Categories:

интервью с Ростиславом Хаитом — о политике реальной и вымышленной. часть 1


Специальный корреспондент «Медузы» Илья Азар поговорил с исполнителем одной из главных ролей и сценаристом «Дня выборов-2» Ростиславом Хаитом — о политике реальной и вымышленной.

— Вы не раз уже повторяли, что «День выборов-2» — это не политическая сатира. Что вы имеете в виду?

— Когда мы начинали придумывать первый спектакль (фильм «День выборов» 2007 года основан на одноименном спектакле — прим. «Медузы»), мы просто хотели придумать какие-то новые обстоятельства, в которые попадают наши герои из «Дня радио».

Был вариант с «Днем шахтера», когда герои приезжают на день города, и им нужно что-то такое там сделать. А потом как один из вариантов придумалась вот эта политическая штука. Она оказалась самой выигрышной с нашей точки зрения, потому что [в предвыборной кампании] максимальное количество смешных ситуаций и обстоятельств, непредвиденных продолжений этих ситуаций.

У нас не было цели сделать политическую сатиру. Если она в результате получилась, то хорошо это или не хорошо — судить зрителям. Мы же хотели сделать максимально смешное, яркое, непредсказуемое зрелище.

— Получается, что выборы в России — это самое смешное? Раньше вроде смешнее было про охоту, рыбалку, Новый год.

— То, как проходят выборы, — это смешно, безусловно. В принципе, исследование российской жизни в любых обстоятельствах, взять хоть очереди в магазине — это смешно. Смех можно вычленить откуда угодно. Мы пытаемся вычленить из выборов, и вроде бы получается.

А если кому-то будет интересна наша политическая позиция, то мы ее выскажем, например, в интервью. В фильме мы высказываемся вообще о людях, о стране.

— Ну да, политическая сатира — это вроде как целенаправленное высмеивание каких-то недостатков в устройстве государства.

— Сатира, как кто-то сказал — это ущемленная любовь к родине (если судить по беглому поиску в Google, то сказал это сам Хаит — прим. «Медузы»). В этом плане наш фильм — это сатира, ведь мы таким образом проявляем любовь к той стране, в которой живем.

— Вы и ваш коллега по «Квартету И» Леонид Барац не только играете в «Дне выборов», но и написали сценарий. Вы специально как-то разбирались в российской практике проведения предвыборных кампаний?

— Мы не являемся специалистами в этой области, и нас чуть-чуть консультировали, но как там шарики-ролики крутятся, мы более-менее соображаем. Хотя мы ни в каких выборах не участвовали как пиар-технологи.

— После двух фильмов уже бы смогли, думаю. Не обращались к вам еще?

— Нет, но если, не дай бог, с театром все закончится…

— Вы рассказывали, что к вам вдруг пришел человек, купивший права на первый «День выборов», и предложил снимать сиквел.

— Да, пришел бизнесмен, который был продюсером и инвестором первого фильма. Это был июнь 2014 года, когда только начались перемены в нашей стране. Для многих это перемены к лучшему, для нас — наоборот. Человек принес реальные деньги, и это стало весомым аргументом.

— А почему он именно в этот момент захотел продолжение?

— Он вообще необычный. При этом весьма неплохой и с неплохими мозгами, но достаточно странный. Он — обеспеченный человек, и думаю, ему не деньги важны в этой ситуации. Ему просто показалось, что хорошо бы продолжить историю, которая разошлась на цитаты среди определенного круга населения.






— Но в итоге фильм так удачно выходит за полгода до парламентских выборов…

— Совершенно случайно. Насколько я помню, первый «День выборов» выходил чуть ли не за полтора месяца до думских выборов. Мы думали, что одно подогреет интерес к другому. Но это никак не сыграло. Это просто разные вещи — кино и реальные выборы.

— Я, честно сказать, не смотрел спектакль «День выборов»…

— Я вас прощаю.

— Но знаю, что он вышел еще в 2003 году. Первый фильм был основан на спектакле, второй фильм — его продолжение с теми же героями и почти той же канвой. Получается, ничего в региональной политике у нас с начала 2000-х годов не изменилось?

— Нет, конечно же, изменилось. Раньше же могли быть какие угодно ситуации, вылезти мог, кто угодно, и это не устраивало, как я понимаю, главу нашего государства. То есть как же так, ведь должно быть все предсказуемо, спокойно и стабильно — для Путина это очень важно.

Для того, чтобы провести в фильме демократические выборы, то есть сделать так, чтобы народ выбрал непредсказуемого кандидата, нам пришлось пойти на уловку. Сейчас же все решается наверху, и непредсказуемо выиграть практически никто не может, потому что все должно быть согласовано с начальством. Людям сейчас все меньше интересны выборы, потому что все понятнее, кто победит. Да и чиновники раньше волновались, переживали, вбухивали бюджеты огромные.

А сейчас, например, уже ясно, кто победит на думских выборах осенью, кто займет второе место, кто третье.

— Вам кажется, что над выборами сейчас уместно смеяться в России?

— Можно пошутить про падающий самолет, но если произойдет катастрофа, то это покажется кощунством. А если катастрофы полгода не было и еще полгода не будет, то, в общем, и нормально. Всегда кажется, что нельзя шутить про это или про то, нельзя шутить про смерть. Про все можно шутить — есть только вопрос уместности и качества юмора.

— Я про уместность как раз и спросил.

— Шутить на похоронах о человеке, который только что умер, не стоит, это понятно. Хотя можно вспомнить что-нибудь о том, как он сам шутил.

— Шутки о выборах в наших условиях — это и есть шутки на похоронах об умершем, выборов-то больше нет.

— Выборов действительно нет. Я и говорю, что у нас имитация выборов. Но мы прибегли к этой уловке, чтобы сделать реальный процесс, чтобы в результате победил непредсказуемый кандидат.

— Помните, в 2011 году в Москве люди выходили на Болотную площадь…

— Да, я тоже выходил.

— Возможно, это слишком серьезный вопрос, но те люди ведь были против нечестных выборов. Вот и у вас в фильме, хоть и в гиперболической форме, но изображены нечестные выборы. При этом проблема Болотной была в том числе в том, что люди в регионах просто не понимали, чего это москвичи возмущаются по поводу выборов. Ну вбросили немного, ну помогли хорошему человеку пройти, как иначе-то.

— Все верно.

— И вот выходит картина в широкий прокат, люди смотрят, как выборы нечестно проходят, они над этим смеются — и у них остается ощущение, что раз так прямо с экрана это показывают в формате комедии, значит, так и надо.

— Нет-нет-нет. Что значит «так и надо»? Вообще, то, что происходит в кино, не есть «так и надо». Это просто развлекательное кино, чтобы люди пришли и развлеклись. Если кому-то западет в голову мысль: «Какая, блин, бедная наша родина, и неужели наша страна — это Зурумбия», то очень хорошо. Может, кто-то приложит какие-то усилия для того, чтобы сделать страну лучше. Но в фильме нет мысли: «Вот это хорошо, вот так правильно».

Собственно говоря, это и есть высмеивание и, извините за такие громкие слова, обличение пороков. Мы их выставляем напоказ, а люди должны задуматься: а хорошо это или плохо, правильно это или не правильно. Или просто хорошо провести время и ни о чем не задумываться.

— Может, конечно, я драматизирую, но мне кажется, что люди как раз не задумываются и выходят с подспудной мыслью, что это нормально.

— Слушайте, это вам кажется. Почему нормально-то? Это же комедия! Если в комедии Чаплин бьет кого-то по голове, это же ненормально? Почему люди должны считать, что это нормально?





— Я же не идиот, я понимаю, что это комедия! Но фактически это сейчас единственное широко демонстрируемое высказывание о реальной политике в России. Расследования Навального про чиновников-коррупционеров видит ограниченное количество людей, которые сидят в интернете. Широкий зритель, человек, который не хочет вникать, видит только ваш фильм. Чувствуете ли вы в этом миссию какую-то?



— Мы ее не несем и не чувствуем себя ее носителями. Вот вы говорили по поводу того, что народ не понимал, зачем москвичи вышли на Болотную. Садовое кольцо и, условно, город Барнаул — это представители двух разных стран, даже не городов. 85% или 90% людей в стране, в общем, довольны тем, как они живут, и рады тому, что сейчас происходит. Это факт.

Что с этим делать? Можно говорить, что они дураки, а они могут говорить, что мы дураки. А можно пытаться как-то сосуществовать и не мешать друг другу, если уж не помогать, просто смириться с фактом, что это наша одна страна.

На Украине, например, раскол произошел гораздо жестче. Там тоже было две страны, но там 50 на 50 делилось. Если бы у нас люди поделились бы 50 на 50, то могла бы тоже быть гражданская война.

— Она уже была даже.

— Она была давно. Но это в любом случае хуже. Мы можем негодовать по поводу того, что сейчас происходит в стране, и я разделяю этот праведный гнев. Но нужно понимать, что большинству нравится то, что происходит.

Вообще, то, что демократия — это хорошо, для меня большой вопрос. Для меня — это не очень хорошо. Мы между собой в Москве обсуждаем, как большинству может нравиться Стас Михайлов. Мы и говорим: «Ну народ, конечно, сошел с ума», то значит — не доверяем народу. А когда мы выбираем, кто будет нами руководить, мы народу доверяем. А почему? Кто нами управляет — это же важнее, чем кто нам поет. Странная история получается. Где логика?

— И что же делать?

— Демократия, с моей точки зрения, абсолютно не верна. Применительно к России так точно не верна.

— Есть такое известное высказывание Черчилля [о том, что демократия — худшая форма правления, но лучше пока не придумали]…

— Да-да-да, я знаю это высказывание, но к России оно не подходит.

— Ну вот у нас сейчас как раз и идет отход от демократии.

— Лично я за ту демократию, которая у нас была в 1990-х годах, а не за ту демократию, которая у нас сейчас. Но я понимаю, что в 1990-х годах большинству людей было плохо. Всем важен материальный уровень жизни, а свобода слова, свобода высказывания, проживания, выезда за рубеж большинству людей в нашей стране абсолютно по барабану.

Это серьезный кризис, причем не только нашей страны, но и вообще мира. Вот поэтому раньше, когда элита определяла культуру, ее уровень был выше. Я читал, что фильм Антониони «Blow Up» собрал в мировом прокате порядка 30 или 40 миллионов долларов, а для того времени это были колоссальные деньги, просто невероятные. Сейчас представить себе что-то подобное невозможно. И это, опять-таки, в связи с демократией — не в плане управления народом, а в связи с потаканием вкусам народа.

Хорошо это? Наверное, нет. Мне это не нравится, но нужно с этим мириться, потому что это жизнь — единственная жизнь, которую мы живем. Невеселое что-то интервью получается…

— Увы. Государственной поддержки ваш фильм, как я понял, не получил, хотя вы ее хотели?

— Не получил по совершенно непонятным соображениям. Нам сказали, что чем больше фильм соберет, тем лучше, чем амбициознее он будет, тем реальнее получить в Фонде кино поддержку. Мы пришли с этим на питчинг, защиту проекта, и нам сказали: «Если у вас такой амбициозный фильм, и вы много соберете, то нафиг вам поддержка?» С «Кроликами» нам помогли, а сейчас сочли возможным почему-то отказать.

— С тематикой фильма это не связано, думаете?

— Точно нет. Это связано с какими-то внутренними взаимоотношениями больших продюсеров и чиновников. Или потому что «Квартет И» не умеет хорошо дружить внутри киношной тусовки.

— Двуглавый орел и надпись о поддержке Министерства культуры перед вашим кино выглядели бы каким-то сарказмом.

— Перед «Левиафаном» они были, и что? Ничего странного в этом нет, абсолютно нормально и все в порядке. Наоборот, это хорошо, что «Левиафан» очень много государственных денег получил, и благодаря этому он только стал возможен. «Левиафан» все-таки гораздо более острая картина, чем наша.

— Но она и не о политике.

— У нас региональная политика ни на что повлиять не может. А в «Левиафане» такой образ России…

— Но и ограничивать ваше кино к прокату не стали.

— Минкульт нам вообще поставил рейтинг 12+, что прекрасно, ведь мы думали, что будет рейтинг 16+. Спасибо большое. Никаких палок в колеса никто не ставил.





— Как думаете, почему?



— Потому что люди, в основном, занимаются самоцензурой. Лучше этого не сделать или не сказать — это личные решения человека. Понятно, что на трех главных телеканалах страны, действительно, что-то нельзя. Во всех остальных сферах можно говорить все, что угодно. «Эхо Москвы» каждый день слушают полмиллиона человек, и там все что угодно говорят про того же Путина. А у нас безобидное высказывание, с моей точки зрения.

Мы понимали, что нельзя про Путина говорить плохо. Это внутреннее ограничение у нас было. Но мы и не собирались говорить-то, потому что не делали какой-то политический памфлет.

— Но некоторые нежелательные фильмы все-таки ограничивают в прокате.

— Вообще чтобы что-то сильно ограничивали именно в кино, такого я не видел и не слышал. Ну вот фильм про Ходорковского, по-моему, был когда-то такой, но он документальный.

Мы слишком демонизируем запретительные меры со стороны государства. То есть они есть, они присутствуют, и, опять-таки, мне не нравится то, что происходит, но самоцензуры гораздо больше в нас, и все граждане нашей страны с удовольствием включились в это самоограничение самих себя на свободное высказывание.

— Вы говорите, что понимали: нельзя про Путина говорить плохо. А почему нельзя-то?

— По нашим ощущениям про Путина тоже можно шутить, но не оскорбляя, не жестко. У нас до сих пор идет спектакль «День выборов», где есть частушка про то, что у девок на селе не было оргазма, пока Путин не приехал.

А вот шутить по поводу того, что Путин плохой президент, и нужно свергнуть власть, нельзя. Но это, собственно, и законом запрещено, это призыв к политическому экстремизму.


http://news.keikogi.ru/feature/2016/02/24/my-ponimali-chto-nelzya-pro-putina-govorit-ploho


Tags: Интеллегенция
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 20 tokens
Вы заметили, с какой скоростью депутаты государственной Думы приняли законопроект, допускающий дистанционную продажу безрецептурных лекарств? С семнадцатого года тянули, думали, думали и вдруг прорыв. За месяц приняли в трех чтениях! (Спешу напомнить, что закон о ратификации 20 статьи конвенции…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments