marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Categories:

Анатолий Гладилин: «Тут если выгонят за «расизм», то больше работы не найдешь»


— А мы почему именно сюда пришли, вы тут живёте рядом?

— Нет. Я просто люблю тут прогуливаться, когда приезжаю из своей деревни. У меня тут есть прогулочный маршрут. А так я живу в пригороде, на Юго-Западе, там самое начало Запада.

— И что у вас там в пригороде? Негры (которых тут с каждым годом я вижу все больше)? Арабы? Поджоги? (Как мы знаем из СМИ.)

— Нет, нет. Мы живем в хорошем пригороде. Там этих меньше, и они тихо себя ведут. Но всё равно на всякий случай моих внуков отдали в частную школу. И только последний внук пошел в лицей, – но он один из лучших во Франции, там определённая публика, туда довольно трудно попасть.

— Должен сказать, я вам завидую: вы впервые увидели этот город в юности. (Я в тридцать с лишним, тоже неплохо, но уже не то, не то.) В 61-м, кажется, вы сюда впервые приехали?

— Да. И это было счастье. Я приехал сюда с делегацией писателей. Каверин был… И молодые авторы: Бондарев и Бакланов.

— Это они-то молодые?

— Ну да. Для меня. А я был самый молодой. Поездка та меня просто сразила! Я просился после в Москве, чтоб меня отправили во Францию пожить. Я б работал на заводе RENAULT и писал бы повесть о рабочем классе.

— Они хоть обещали рассмотреть просьбу или сразу послали куда подальше? И вообще, что вам тут понравилось – музеи, рестораны, воздух?

— Улицы. Мне очень нравилось просто ходить по улицам Парижа. Я поэтому сорвал поездку группы в Версаль, – только Париж! Зачем нам эти дворцы, давайте мы тут проведем всё время! Нельзя, программа ведь. Но я их уболтал, я им сказал тогда: зачем нам резиденция королей, когда вместо неё мы можем посетить редакцию l’Humanite – коммунистической газеты? И тут им нечем было крыть. А мне-то лишь бы лишний денёк к Париже! У нас была неделя здесь, а ещё на неделю нас повезли на юг Франции.

— Вас заставляли встречаться с читателями?

— Да. Это было ужасно. Кто-то на этих встречах даже выступал, но это были проверенные товарищи. Но случались и срывы. К примеру у нас были запланированы большие мероприятия в городе Ним, встречи со студентами и прочее. И вот мы подъехали к назначенному месту, и вдруг баба, которая нами командовала (при ней был ещё товарищ такой тихий, я всё спрашивал, кто такой, мне не отвечали), сказала: «Сидеть тихо, не вставать, никто не выходит, едем дальше». Что так? Почему вы нас не выпускаете? «Нам сообщили что ожидается провокация».

— Смешно.

— Я сидел тихо: мне важно было, чтоб меня снова пустили во Францию.

— Ну всё-таки, что вас туда тянуло? Свобода?

— В те времена и у нас была свобода…

— Что тогда – магазины?

— В магазинах было всё, это правда… Всё! Но денег у нас было в  обрез.

— И вы пошли в Tati, тогда это было модно у советских туристов.

— Нет, всё-таки мы ходили по магазинам в районе Place Opera. Эта баба наша руководящая с удовольствием водила нас по магазинам. А деньги были только у Бакланова. Ему удалось выбить свой гонорар за какую-то западную публикацию – аж 200 франков. А у нас было только по 100 франков.

— Значит, просто город как таковой вас притягивал.

— Ничего не надо, только ходить и смотреть. Девочки какие! Правда, в Москве девочки не хуже… Но тогда в Париже начиналась мода на короткие юбки, чего совершенно у нас не было.

— Но проститутки у вас тут просто страшные. Ходили вы, кстати, как советский человек на PlacePigalle?

— О, это отдельная история. Я узнал, что наши военные собираются на Pigalle…

— Военные?

— Ну, военные писатели. Бондарев и Бакланов. Они шли на стриптиз. Франков 15 это стоило тогда, бешеные деньги. Я им говорю: «Ребята, как вам не стыдно одним идти, я с вами!» Ты что, отвечают, вот тот парень, который ходит за тобой – он тогда тоже пойдет с нами. И меня не взяли. Но после я таки сходил. В какой-то день все пошли на встречу с читателями, а я оторвался от группы и остался один с этой бабой и с этим тихим гэбэшником. Они говорят: ну что, Толь, ты наверно опять гулять пойдешь? А куда? Я им обрисовал маршрут. Ходил я быстро. Им стало страшно вот так бегать за мной! Сказали: иди, вот тебе телефон, если что – звони. Мы тебе даем три с половиной часа – хватит? И тогда я на полчаса зашел на стриптиз. Мне не очень понравилось. Меня просто тошнило. Реально меня начинало тошнить в стриптизе!

— А мне сценарист Володарский рассказывал, что Высоцкого тошнило не в стриптизе, а в супермаркете. И он плакал, от жалости к своему народу. Они вдвоем – Высоцкий с Володарским – задумывали свалить за бугор и в Нью-Йорке устроить русский театр.

Нет, всё-таки как это красиво, что вас тошнило от буржуазного разврата! Вы настоящий советский человек; были тогда.

— Похожая история была с Юзом Алешковским, который  вроде сволочь и развратник. Он когда эмигрировал и застрял в Вене, ждал там визу в Америку, и его позвали погостить в Париж. И вот мы идем по Латинскому кварталу, по пешеходной зоне, это рядом с бульваром Сан-Мишель, ближе к набережной, там сплошные рестораны. Смотрит он на эти кабаки… Смотрит, смотрит и вдруг этот циник как заплачет! Такого, говорит, даже в Вене нету! Плачет и бормочет что-то нечленораздельное.

— В смысле матом ругается, как он любит?

— Нет. Что-то такое: «Ну зачем, зачем? Зачем это? Зачем нас так мучили? И мы не знали, что такое бывает?»

— Помните, была чья-то фраза насчет того, что русские эмигранты на Западе не просто так, но в послании. Алешковский это прокомментировал: да, в послании, но в послании на ***. Вам какая версия ближе? Что просто в послании, или с расширением? Вас же сам академик Сахаров благословил уехать из Москвы в Париж, чтоб помогать знатному диссиденту Максимову. Вы ж сюда поехали не только потому, что вам понравились парижские бульвары, но и с миссией.

— С моим отъездом не все так просто. Я, когда уехал, то всем говорил: «Ребята, если есть возможность издать хоть одну книгу – сидите и не рыпайтесь. Книга, изданная здесь, на Западе, ничего не значит. А там (в смысле в СССР) – значит».

— Но вы этого сначала не знали. И уехали. Мало знания – много печали.

— Я уехал, когда понял, что всё что мог напечатал уже там. А то, что я тогда писал не могло выйти в Советском Союзе. Если б знать, что будет перестройка, что крамольные книги будут выходить миллионными тиражами…

— То вы бы не выехали?

— Конечно нет!

— Ну да, вы уехали, и ровно через десять лет пошло шевеление. Горбач уже начал что-то исполнять…

— Вы знаете что? Это воспринималось тогда как провокация, местная эмиграция так это видела. Никто ж не знает, как всё было… Что происходило с людьми. Я уехал…  Добровольно. Меня после скандала больше не пускали.

— Каким именно скандалом?

— Комсомольский лидер Павлов в своем докладе сказал, что воспитанию советской молодежи в коммунистическом духе мешают две вещи: интриги американского империализма и книги Гладилина.

Фраза: революция, как Сатурн, пожирает своих детей – впервые вышла у меня.

— О, достойная формулировка.

— Это совпало с подписанием мною письма в защиту Синявского и Даниэля. Мне на Старой Площади сказали: мы вам советуем заняться переводами. Я человек гордый и ответил, что и без указаний ЦК партии придумаю, как мне заработать на хлеб.

— А вы, кстати, не думали тогда поменять профессию? Поменять и остаться в стране. Всё равно ведь в итоге поменяли вы масть с писателя на журналиста. Можно было б переквалифицироваться и без эмиграции.

— Ну, я это отчасти и сделал. Стал писать книги в серию «Пламенные революционеры». Нас потом попрекали: диссиденты, а писали вон про революционеров!

— Ну, революционеры тоже достаточно тёмная публика.

— Когда в той серии вышло «Евангелие от Робеспьера» – даже те из литераторов, кто меня не любил, сказали, что это – первая серьезная книга Гладилина. 200 000 тираж, а ни в одном советском магазине я её никогда не видел.

— Да, ею из-под прилавка торговали.

— Фокус был в том, что тексты не проходили цензуру – ну кто будет книги политиздата цензурировать? И они не понимали, что такое подтекст. Я сидел два года по библиотекам, прочёл всё, что было у нас по истории французской революции переведено. Когда я изучил все восемь версий происшедшего, мне стало что-то ясно. Книга была про французскую революцию, но всё равно я писал, естественно, про нас. Фраза, которая потом, после, тысячу раз повторялась, впервые вышла у меня, я её поставил эпиграфом: революция, как Сатурн, пожирает своих детей. «Это кто?» – спрашивают в издательстве. Это сказал тов. Вернё, известный жирондист, вот сноска.

— Так у вас всё было в порядке? Даже книги выходили! Такими тиражами! (Которые сегодня выглядят вообще нереальными.)

— Ну, у меня вышло переиздание «Истории одной компании», вышла ещё детская книжка и две книги в «Политиздате». Я уже член жилкомиссии, мне уже предлагают трехкомнатную квартиру, отчего бы не взять? Но, я уже решил ехать. Я понял, что если сейчас не уеду – потом не будет сил начинать жизнь с начала.  И ещё понял, что если я не буду писать, то меня будут выдвигать наверх, в номенклатуру писательскую. Короче, надо было ехать.

— О! Я и сам думал в 1984-м уехать. Уже записался в поездку от Союза журналистов, Португалия-Франция. Португалию, я думал, проехать как турист, хрен с ней, а в Париже сдаться властям: «Bonjour. Я выбираю свободу».

— Если бы сдались в Париже, то первые деньги от меня бы получили. Как очень многие!

— Я тогда думал после сдачи пойти работать на «Свободу» и её реформировать. А то она вещала только на своих, кто и так ненавидел большевиков. А надо ж было агитировать колеблющихся и нейтральных! То есть расширять аудиторию. Мне казалось, что «Свобода» работает слишком жестко, грубо. Надо было отказаться от критики Ленина, на первых порах хотя бы, и мочить только Сталина.

— Обычно я не влезал в те споры… Но когда они передавали воззвание генерала Власова, который говорил в 1943 году, что надо дружить с Гитлером – мне было ясно: они ничего не понимают! ЦК КПСС должен был бы перепечатать этот текст, и стало б ясно всё, и не надо б было советским пропагандистам обличать «Свободу». Вот, они хвалят пособника фашистов! К этому нечего было бы добавить.

— То есть вы бы поддержали мои идеи насчет перестройки радио? Славно бы мы с вами там потрудились на благо демократии! Да… Я планировал к вам идти проситься на работу, но чекисты всё испортили. Как это часто с ними  случается. И попал я в ваш чудесный город только через девять лет после запланированной даты: не в 1984-м, а в 1993-м. Жизнь распорядился иначе. Я остался в Советах.

— А я уехал… Я в Париже до перестройки, пока не стали закрывать наше бюро…

— Проклятая перестройка!

— …кормил весь русский Париж. Все приходили ко мне за заработком. За моей спиной стояла колоссальная организация: деньги для «Радио Свобода» выдавал конгресс США.

— Они теперь вам и пенсию платят неплохую.

— Да. Они ввели меня тогда в cadres superieur, – как это по-русски?

— По-русски это будет VIP. Или топ менеджеры.

— Тут было интересно! Мне сразу предложили Мюнхен, но я категорически отказался.

— Конечно! Есть же Париж! Рабочий поселок Парижск. Говорят, это ваш термин?

— Да, мой. А на радио была хорошая обстановка. Тут собрались очень авторитетные авторы. Максимов, Галич, Синявский, Некрасов, Горбаневская...

— Неплохая компания!

— Хорошая. Мы набрали людей на парижскую организацию СП! По-хорошему. Потом приехал профессор Ефим Эткинд, из Питера. И художники были. Олега Целкова я встречал в Вене, я знал его по Москве. А у нас было вот что хорошо: я брал интервью и тут же платил за это человеку деньги, доставал из кармана. И конечно глазища у него на лоб. Причем не австрийскими шиллингами я платил, а немецкими марками. Целков тогда сказал: «Пусть я тут умру под забором, но всё равно я рад, что уехал». Я ему сказал, чтоб он успокоился, под забором он не умрет. Некоторым тут было, конечно, очень трудно. Сережа Довлатов…

— Его же выгнали с работы, со «Свободы», а вы его восстановили.

— Да, я восстановил. Более того: я дважды его восстанавливал. Меня послали в Нью-Йорк проверять кадры. Видимо, они тем кто там работал не очень верили. И Довлатов мне рассказал про всю обстановку…

— Конечно, собрались русские – и  сразу интриги. Это нормально.

— Я действительно ввёл в нью-йоркское бюро Вайля и Гениса. Я увидел, что они сильные журналисты. А не только друзья Довлатова. И мне Довлатов сказал тогда: «Вот ты их взял, а ты думаешь, они тебе скажут спасибо?»

Гладилин много и подробно рассказывает о своих успехах на Западе, в политической журналистике, вкус к которой ощутил именно там – да и то, сказать, что у нас была за пресса при советах? Даже хуже чем сейчас. И снова рассуждает о том, из какой ситуации уезжал:

— Но я бы не уехал, если б знал, что в Москве всё начнут печатать! На месте Коротича, у которого в руках был самый популярный на тот момент журнал, я бы никогда не уехал! И Евтушенко уехал…

— Вы с ним, кстати, не разговариваете 30 лет.

— Ну да… А с остальными я общался, когда они были в Париже:  Булат, Аксёнов… Вознесенский пришел ко мне в первый раз с Аксёновым в 1976 году. Слава Голованов приезжал, мой старый товарищ. Мы, кстати, получали  там «Комсомолку», с опозданием в один день: выписывали за валюту, для Некрасова, правда, она ему как-то не пригодилась. Потом началось размежевание. Каждый стал сам по себе. Вот пример с Максимовым – какие мы были друзья! А потом поругались. Года на три. И не разговаривали.

— На идейной почве?

— Э-э-э… не хочу об этом. Ну, за идею, конечно. Меня потрясло, что в его журнале было напечатано интервью с ним же. Чего в принципе не делается!

— Он сам его у себя взял?

— Нет, сотрудница журнала. И она, по ходу дела, страшно им восхищалась. Короче, на моих глазах диссидент Володя Максимов стал тут секретарём парижского обкома… даже райкома партии.

— Когда вы уезжали, у вас была очень сложная и запутанная личная жизнь. Одна из причин, по которой не эмигрировал ваш коллега Битов то, что он не мог вывезти две семьи. (Это моя версия, он такой не высказывал.) А Ходорковский почему вернулся из поездки в Штаты, когда уже запахло жаренным? Может, не в последнюю очередь, оттого, что не мог вывезти детей от прежнего брака; что б с ними было? Что б с ними сделали?

— Я выехал с одной женой… А потом вывез и другую, с которой мы расстались перед отъездом, как казалось, навсегда.

— Какая романтическая история!

— Было так. Она приехала ко мне в Париж, на несколько недель, и уехала домой, как потом выяснилось, уже беременная. И родила в Москве.

— Удалось наладить отношения между женами?

— Да.

— Но как? — спросил я про эти отношения, а он стал отвечать на другой вопрос, он подумал, что я спросил о методике вызволения второй семьи из СССР. Что, в общем, тоже небезынтересно.

— Когда я узнал, что будет ребенок, у меня произошел сдвиг по фазе. Я бросил всё и занялся воссоединением семьи. Мне удалось поставить на уши парламент и совет министров Франции и лично товарища Ширака. И Миттерана: он, когда приезжал в Москву, говорил про мою московскую дочку…

— У Миттерана у самого было две семьи, и он все понимал.

— Да. Он свою дочку брал во все зарубежные поездки последние свои полтора года. И никто из журналистов к нему не лез с этим, пока он сам не захотел дать интервью. Пока не решил засветиться. Да… Жена моя в Москве родила, а регистрировать ребёнка как своего я пошел в мэрию Парижа, мне прислали документы из Москвы. Я признал дочку. Я добился для неё французского гражданства в 1984 году – она автоматически его получила, как моя дочь. И вышло, что французскую гражданку не выпускают из СССР – как так? Газета Mond возмущалась по этому поводу.
— И всё удалось!

— Да. Живем в Париже. Старшей дочке 50 лет, а младшей 30. Внуки растут… Всё в порядке!

— А что Марина Влади, старинная московская ваша подруга, как она вас тут привечала?

— Ну…

— Вы диссидент, а она – большой друг Советского Союза. Да?

— Ну да…

— Считалось же, что у вас с ней романа не было. (Хотя многие думали, что был.)

— Но тем не менее, она считала, – в Москве – что я должен быть при ней. Я рассказал ей про дочь, спросил: «Можешь мне помочь? Ты же командуешь Обществом французско-советской дружбы». Она сказала: «Я подумаю». И потом сказала: «Я не буду этим заниматься, но дам тебе телефон своего коллеги, он лучше меня в смысле помощи». И она дала мне правильного человека – это был генерал Гомбьез, он командовал французскими войсками, которые высадились на юге, в Тулоне, после союзников в Нормандии. Он, как член общества той же самой дружбы, стал помогать. И, в конце концов, я думаю, что Горбачев принял положительное решение именно после того, как ему передали письмо генерала. Впервые я после долгого перерыва попал в Москву в 91-м, в октябре, ещё советская власть была. В день моего приезда как раз вышла рецензия на мою книгу в «Известиях», с моим портретом – я и Горбачев. В тот приезд в Москве каждый день репортёры у меня, съёмки. Это всё происходило в квартире моей матери; одна группа снимает, а другая на лестнице ждёт.

— Это была слава. Вы получили 15 минут её, как и обещал Энди Уорхолл, каждому.

— Утром, помню, мы пошли в магазин, посмотреть, что дают, а не давали ничего. Было как? Вдруг очередь, и все сразу в неё кидаются, не спрашивая, что дают. И я умудрился однажды купить сметаны.

— А я в валютном покупал курево тогда. Ваши кстати французские сигареты – Gitanes.

— Мне платили тогда гонорары – колоссальные деньги! Я в коммерческом магазине покупал болгарский коньяк, и все охали – 43 рубля бутылка! Если не смотреть на нищету, то всё было фантастически прекрасно, такая эйфория! Одна девушка с радио сказала мне: «Возвращайтесь!» Она такое сказала,  а больше меня никто не звал.

— А кто должен был вас ещё звать? Ну вот кто? Верховный Совет? Министерство культуры? Отдел пропаганды ЦК КПСС? – спросил я не матом.

— Ну, не знаю… Я думал – позовут! У меня ведь такая школа западной журналистики! Мне есть что рассказать. Такой опыт работы!

— А может, как раз потому и не позвали, что опыт. Вы бы начали всех учить. А люди, скорей всего, подумали: вот, он там как сыр в масле катался, пока мы тут в очередях за колбасой стояли. Он уже своё получил, теперь наша очередь наслаждаться жизнью… Одни, значит, уехали, а другие остались. А иные уехали но после вернулись. Это всё очень интересно!

— Да… Владимир Максимов и Василий Аксёнов вроде вернулись, но они были как-то обижены и чувствовали себя невостребованными в России. Я думал: если они так, то куда ж мне! Тогда, в 91-м, была потрясающая поездка. Я понимал, что другой такой не будет. И потому после долго не ездил, чтоб не портить впечатление от того триумфа.

— Да, да! Вы много писали о том, что Европе конец, она погибнет под гнётом инородцев, разных арабов и негров, которые понаехали. И вы говорили о том, что белые побегут из Европы в Россию – спасаться. Но вы сами, как я посмотрю, не торопитесь оттуда бежать спасаться. Думаете, на ваш век хватит white power? С удовольствием читал вашу книгу «Жулики, добро пожаловать в Париж!» Про выходцев из бывших колоний, которые испортили страну. Когда вас называют фашистом, вы как реагируете?

— Меня так не называют.

Ле Пен – посредственный политик и мудак, который выжил из ума почти, но когда-то у него был острый язык

— Да? Ну это только потому, что в России ваша книга слабо пропиарена. А во Франции она, кстати, так и не вышла?

— И не выйдет никогда.

— Стало быть, в России больше свободы, чем у вас?

— Абсолютно верно! Было даже при Сталине больше свободы, чем сейчас здесь. Французы были в прошлом смелыми людьми, но давно – при Наполеоне! Он нас бил тогда сколько хотел, он взял всю Европу.

— А потом всё поменялось. В Москве не было гестапо, а в Париже – пожалуйста. Где, кстати, был их офис? Quelle rue?

— Rue Loriston. На дверях гестапо висела  медная табличка: «Доносов не принимаем». Слишком много было доносов. Там, кстати, рядом жил Максимов, и там же была редакция «Континента».

— Ле Пен первый начал бороться против нелегальной эмиграции. Наверно многие посмотрели на него новым взглядом, когда в Париже начались те знаменитые поджоги авто. Он предупреждал, а никто не слушал!

— А в основе этого лежит политика КПСС. Вот откуда пошла проклятая политкорректность! Советский Союз требовал свободу для Африки, ну белых и выкинули… И что теперь? Тут все боятся про это писать. Все журналисты – левые, а правых нету! Я им говорю, что мы в советское время были гораздо смелее! Ну, выгонят с работы – так найду другую. А тут если выгонят за «расизм», то больше работы не найдёшь. Все тут дико запуганы…

— В России роль писателя так упала за последнее время…

— Что вы, раньше это было дворянское сословие!

— Так то раньше. Сейчас же русские писатели – особенно старой школы, качественные – на обочине жизни. Некоторые даже нуждаются. И это не только в эмиграции, но и на родине. Так при таком раскладе выше положение даже предпочтительней! Ни в России, ни на Западе русские писатели никому не нужны (в отличие от телезвёзд), но вы в отличие от очень многих хорошо устроены, пенсию платят, семья в порядке, медицина на уровне, здоровье есть…

— Здоровье во многом и благодаря моему образу жизни. Я очень много двигаюсь.

— Анатолий! Ну вот была советская власть, вы от неё уехали. Сражались против неё на Западе, на деньги американцев, на вражеском радио. Так что, сокрушили коммунистический режим – вы?

— Абсолютно не мы. А генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев. Другое дело, что он какие-то вещи не понимал… Не понимал, с кем имеет дело… Но – он! А не мы.
http://tutitam.com/lyudi/anatoliy-gladilin-tut-esli-vygonyat-za-rasizm-bolshe-raboty-ne-naydesh

Tags: Литература, толерантность
Subscribe

promo marss2 june 25, 2014 01:11 1
Buy for 10 tokens
"Фак, как быстро пролетело лето. Так много всего запланировала, но ни черта не успела ". Оставлю это тут, чтобы в сентябре не писать Иногда я чувствую себя бесполезным, но затем вспоминаю, что дышу, вырабатывая при этом углекислый газ для растений. Как ввести гопника в замешательство:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments