marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Category:

книги советских писателей, вынесенные перед окончательной смертью на лестницу

книги советских писателей, вынесенные перед окончательной смертью на лестницу, на самом деле не дают мне покоя.
Такая вещь - книги, даже плохие или устаревшие - есть в них нечто сакральное или просто волшебное.
Ну вот представьте - пока их писали - для денег или по зову сердца, от графоманской страсти или потому что надо было заработать на кооператив дочери или потому что заказ такой был, не важно
- их же все равно надо было писать - сидеть перед белым листом, курить и кашлять, дергаться от бессилия или же писать забоем, а потом массировать онемевшую руку, в общем, писать ее надо было. коль она написана.
т.е. какая бы ни была книга - она все равно - результат труда, сил и времени,
в нее вбуханы бессонные ночи и томительные утра, затекшая спина и уставшие глаза, недовольство собой и тайное пьянство, влюбленность и мысли о смерти.

Поэтому, наверное, когда я вижу выброшенные книги, я все равно дергаюсь.
Они словно зовут меня, шепчут. шелестят.



Ну и вспомнила свой тутошний пост от 15 апреля 2014 года.
Про платок.
Сейчас продолжала начищать самовар (я его давно не трогала и он весь померк и покрылся бурой патиной - как мы, как мы, если нас задвинуть на полку и не трогать много лет!), смотрела на луну (она нынче очень романтичная – в тучах, которые подсвечивает так, словно на декорациях итальянской пьесы про любовь и смерть) и думала про платок.
В музее.
Вот, мол, лежит в музее-квартире какого-то писателя платок. Знаете, такие музеи-квартиры, в которые ходят в основном их служащие да еще школьники под началом нервной учительницы литературы, пока этот писатель внесен в школьную программу, ну а еще порой краеведы-одиночки, что пишут в местную газету статьи в рубрику …не знаю, «История нашего края» или «Наши земляки» или как-нибудь еще. Писатель, предположим не то чтобы не первого, а даже не второго ряда, но крепкий такой третьерядный писатель, отразивший и воспевший, мучительно колебавшийся вместе с генеральной линией (ну, это еще называется идти в ногу со временем и чутко реагировать на запросы современности), однако в школах его проходили, особенно роман «Сталь» или там «Калина млеет на морозе».
И вот лежит там под стеклом на витрине платок. Белый, с вышитой монограммой или просто подрубленный умелой женской рукой. И про этот платок известно точно, что он принадлежал писателю (да, широко жил партизан Боснюк, вы угадали. Но я сейчас не об этом), потому что найден был у него в руке после смерти. Да и друг опознал, что да, не раз видел платок у писателя нашего славного, например, Виталия Никаноровича Соболева, как раз когда он заканчивал свою эпопею про председателя колхоза, противостоящего зашоренному первому секретарю обкома, тоже, впрочем, коммунисту и фронтовику (ну про что там они еще ваяли свои эпопеи, члены Союза писателей республиканского или краевого значения).
Остальное из гардероба прибрала вдова, предположим, а платок – платок пожалуйста – нате в музей.
И вот он в музее под стеклом. И на него вместе с чернильницей и пишущей машинкой приводят посмотреть школьников, чтобы они пропитались духом и духовностью.
А на самом деле платок не его. (Чего я привязалась к платку – я вам не скажу, нет, сама не знаю, но что-то вот мне луна нашептала).
Может, платок вообще попал к нему случайно. Шел он по коридору в своей больнице, из туалета или там после процедуры, и тут как закашляется (просквозило на этой койке у незаклееного окна, а он был скромный русский писатель, не мог себя пересилить и потребовать себе лучших условий, он может. Был практически интеллигент как Чехов, только без пенсне, а в полосатой пижаме и с романами). Он закашлялся в коридоре, согнулся пополам, и ему сосед дал платок, заботливый русский человек, а он через полчаса с этим платком, зажатым в скрюченных пальцах, уставших молотить по машинке, и умер на своей коварной койке, земля ему пухом, не вынимать же у покойника, что у него, платков не хватает, жена новые подрубит, еще и лучше. А на платок теперь приходят смотреть вертлявые дети и их учительница литературы, вечно кутающаяся в платок, только пуховый. А вдова глянула и говорит – да, его платок, берите в музей, такая она была жена, та еще штучка, как все вдовы, вы ж понимаете.
Или, например, этот платок – не его платок, а его любовницы. Что , у него не могло быть любовницы и музы? Могла, и, может, была.
Такая помоложе жены лет на двадцать, десять лет рваных встреч, мучительные расставания, страсть, перешедшая в привычку, ледяной взгляд жены в гостях у общих знакомых, любовь, вылившаяся в слова, слова, слова, в много слов, вставленные в повесть, за которую его на самом деле только и ценили втайне читатели, такая повесть о мучительной любви и рваных встречах, о конфликте долга и чувств, и о ветке рябины, что все качалась, качалась, когда она ушла от него в последний раз и навсегда, после окончательного выяснения отношений на даче. Была поздняя осень, за ночь землю прихватило первым хрупким ледком, и он стоял, смотрел, как качалась ветка, значит рябины или там калины, которую она задела своей гордой головой, а в ушах раздавался хруст этого тонкого нежного льда под ее каблучками.
Он стоял и понимал, что это уходит навсегда его жизнь.
Жена не любила эту его повесть, конечно, а читатели так очень.
А он страдал, что в жизни у него не так трагично и красиво, никто не уходил по хрупкому льду, не задевал ветку рябины или калины, а были эти встречи у нее, мучительные, будничные, надоевшие уже обоим, и вот как-то во время акта любви у него на секунду остановилось сердце, и свет померк, а потом ничего, снова пошло, только он покраснел и вспотел ужасно, и вот она дала ему свой платок, чтобы он вытер свой пот, но ему лучше не стало, и пришлось вызывать даже скорую, и скорая приехала и сказала - предынфарктное состояние, и увезла его с этим платком в больницу, где он вскоре и умер, сжимая платок, пытаясь вытереть опять пот с побагровевшего лица.
И был скандальчик, в городе говорили, что умер он вообще в постели любовницы, и жена его платок тот даже в руки брать не хотела, а взяли его в руки музейные работники, и вот он лежит, платок, под стеклом в каком-то неведомом музее где-то посреди России, и даже школьников, поди, уже не приводят, и вообще прикроют этот музей, потому что писатель давно уже потерял актуальность, хотя, может, снова ее найдет, уже посмертно, как он всегда умел.

А может, думала я, глядя на луну, он вообще был маньяк-убийца, писатель-то наш, радетель за совхозы и колхозы и леспромхозы и за мартеновские печи и добычу угля и новую зарю новой жизни.
Может, он убивал девушек.
Ну а что, он хоть и писатель, но мужчина ж, а у мужчин, знаете, столько отклонений. Может, он познакомится с какой-нибудь пышнотелой буфетчицей на станции или там с кассиршей, пригласит ее на загородный пикник или на дачу, а сам отвезет в лес, а там задушит, а потом закопает в лесу.
Он же из крестьян, наш Виталий-то Никанорыч, хоть уже и давно в городе живет, а руки-то помнят!
Закопает поглубже, поплевав на руки (в багажнике у него лопата всегда), затопчет землю, закидает ветками, а потом уедет навсегда, забрав для памяти платок там или чулок (ничего особенного, никаких украшений или особенных предметов.
И вот этот платок теперь лежит на витрине, под стеклом, а его хозяйка в лесу, под слоем земли и веток, и никто никогда ее не найдет, так то дело и не раскрыли.

Вот о чем я думала этой полнолунной ночью, пока чистила самовар до золотого горячего блеска.
Всякие пустяки, в общем, думала. Мне это свойственно.
А вам?

https://www.facebook.com/anna.loo.754/posts/1198037666922076
Tags: Литература, Советская литература
Subscribe

promo marss2 june 25, 2014 01:11 1
Buy for 10 tokens
"Фак, как быстро пролетело лето. Так много всего запланировала, но ни черта не успела ". Оставлю это тут, чтобы в сентябре не писать Иногда я чувствую себя бесполезным, но затем вспоминаю, что дышу, вырабатывая при этом углекислый газ для растений. Как ввести гопника в замешательство:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments