marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Categories:

почему не понравился ГКЧП?

Серый цвет есть безнадежная неподвижность.

Василий Кандинский.

Каждый год в конце августа россияне задают себе риторические вопросы: «Почему проиграл ГКЧП? и — что было бы, если б он вырулил?» Граждане спорят и ругаются, приводят реально-доказанные и конспирологические мотивы, цитируют кого-то умного — насчёт экономической ситуации августа-91 и пытаются рефлексировать. Короче, бурлят. Интересуются. Некоторые — плачут. Иные — вздрагивают, но тут же вздыхают с облегчением.
Большинство историков, политиков и аналитиков сходятся во мнении: ГКЧП не мог восторжествовать, хотя бы потому, что большинству людей он ...не понравился.


Абсурд? Ни разу. Человечество любит глазами — нужны эффекты.
Пусть бы и дефекты. Но лишь не серое. Не единообразно-скучное! Для советского человека образца 1991 года это оказалось ещё важнее: всё, что угодно, только бы не соскользнуть в «номенклатурный» серый!

Дизайн — убойная сила. От него зачастую зависит победа. «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт», - распевал мультяшный персонаж Врунгель, только яхту надо ещё и раскрасить. Придать ей стройную линию.
Позолотить буквицы. В 1920-х годах советский стиль воплощался дерзким авангардом и прорывной символикой; сталинская эра взметнулась барочным великолепием; Оттепель раскрылась в точёном, западническом минимализме.
Брежневский Застой — застыл.
Он не создал своего «нормального» постмодерна, увязая год за годом в старческой тяжеловесности.
Линялый кумач и портреты членов Политбюро на фоне силикатных проспектов. Наш дивный и могучий СССР на излёте своего бытия катастрофически проигрывал «эстетическую войну». Любая западная вещь оказывалась краше оформлена. После блёклых сборников Политиздата, где даже красный цвет выглядел, как потускневший от скуки, все эти западные буклеты, проспекты, каталоги и — привезённые «оттуда» журналы казались шиком и символами иной, красивой, благоухающей реальности.
Наши тётки вдыхали аромат глянцевых, тонких страниц и с гордостью носили пластиковые пакеты с ковбоем Мальборо. Стирали их. Сушили. Берегли. Их старшие сыновья коллекционировали банки из-под импортного пива. Младшие — фантики от жвачек. Дочери — тайком вырезали фотографии из каталогов мод и клеили себе в песенник. Наивные буржуи-советологи предрекали гибель красной идеологии из-за джинсов. На деле случилось куда как печальнее — из-за упаковки тех джинсов. Из-за картинки, на которой была моделька в джинсах. Из-за броского лейбла на всё тех же портках из денима. Из-за самой мысли, что они — сии портки — являют собой нечто большее, чем одежда.

В нашей — прошедшей цензуру!!! - прессе появлялись статьи о том, что наши товары не плохи, а — ужасно оформлены. Следовал вопрос: кому нужны «крепкие» и ноские ботинки, если они уродливы и не модны? В журнале «Работница» сетовали: импортные помады - актуальных цветов, тогда как наши комбинаты гонят продукцию, утверждённую пять-шесть лет назад. Повторюсь, это советская пресса. Не вражеская. И не «Голос Америки» по ночам. В сатирическом «Крокодиле» треть материалов касалась ужасов легпрома. Карикатура: молодая женщина в отвратных сапогах; рядом — обескураженный кавалер. «В импортной обуви меня всякий полюбит — ты меня в отечественной полюби!» На другой карикатуре Фея отказывает Золушке — ну, не может она-волшебница наколдовать «дефицит» - красивые «буржуйские» шмотки. Переворачиваем страничку — критика не меняющегося годами оформления продуктов. Мол, шрифт, как утвердили в 1967 году, так и гонят в... 1984-м. А ведь это — важно! Дизайн следует за общественными настроениями. Но в эру Застоя сие перестали понимать. Мелочь, говорите? Ни разу. И шрифты лозунгов, и качество полиграфии, и да — подтянутый, бодрый лидер — всё играет роль. Внешняя сторона идеологии — то, что именуется пропагандой — должна бить наотмашь, динамично лететь, взмывать, гореть. А она — вяленько трепыхалась, как бы напоминая о себе.

Экранные образы, транслируемые позднесоветским синематографом, тоже не давали поводов для восторга. Снулый интеллигент, ищущий смысло-истину с гармонией (да, живущий вдвоём с мамочкой). Суровый прораб в усах, спецовке и кирзе — рассуждает о внедрении передовых методов на бетономешалке. Разведёнка-гуманитарий с сигаретой у окна, за которым идёт непременный дождь. Деревенская мать-одиночка, тягающая свой жизне-воз (sic!). И тут — в кинотеатре французская комедия. Заграничные штучки, озорные блондинки, парни в джинсах и 150 видов того и этого. Да не столько видов, сколько ...сочетаний цветов. Импортные конфеты нравились не за вкус, а за блёсткие фантики и завлекающие цвета. Когда во времена Перестройки хлынуло видео, нас огорошили образами — качки-супермены, прыжки ниндзя, сногсшибательные туалеты звёзд. О, если бы советский герой был таким, как Иван Драго — тюнингованный комсомолец 1930-х с железными кулаками, судьба СССР могла стать иной! Но нет — нас приучали к изнуряющей, обесточивающей скромности. А тут — яркость, ярость, напор. Кооперативное мороженое в парках — химического цвета шарики без особого вкуса. Но — колер! Далее - разветвлённая сеть кафешек «Пингвин», куда выстраивались очереди — приобщиться к дольче-вита. Фисташковый, розовый, жёлтый... Грёзы из каталога. С одной стороны, советская власть почивала на лаврах, впаривая людям фоны и виды «второй свежести», с другой — приоткрывала доступ к западным красотам. Их выдавали дозировано, чтобы ощущались, как праздник. Но чем больше давалось, тем сильнее хотелось ещё и ещё — до полной замены доктора Лукашина — мускулистым Рембо.

И вот лето 1991 года. Мы уже начали привыкать к манящему (и обманному) разноцветью кооперативных ларьков, красно-жёлтому пластику Макдональдса, блестящим нарядам певиц, глянцевым разворотам русскоязычной Burda-Moden. Мы уже сглотнули наживку — импортную жвачку со вкусом свободы. Мы не могли, да и не хотели остановиться.
Мы влюбились в голливудский шик — по видеофильмам.
Мы-то знали, как должны выглядеть и улыбаться настоящие политики и президенты — как Ронни Рейган, бывший актёр, подрабатывавший в рекламе сигарет.
И тут на излёте горячего августа - приходят какие-то малосимпатичные, хмурые дядьки и вещают надоевшее. Все — в убого-унылом, напоминающем о партсобраниях «Даёшь стране угля!» и «Свободу Анжеле Дэвис!» А мы хотим других свобод. Мы - с Америкой и - в Америку. Туда, где белозубые дивы играют в рулетку, а рядом звучит эстетский джаз. Д
искотеку нам! Дискотеку! Майкла с Мадонной, клипы и выкрутасы. Мы не рабы — мы хотим прошвырнуться по Бродвею в импортных кроссовках, которые вот-вот хлынут на прилавки в запредельном количестве. Всех цветов радуги и всех оттенков радости.

К тому же, товарищи в серых пиджаках воплощали прошлое — неважно какое — дурное или светлое. Но — прошлое. Фиаско ГКЧП — это не только политика, экономика, … «злые силы» и «рептилоиды из ЦРУ», но и нежелание большинства граждан возвращаться в тот вариант социализма, от коего уже ...отвертелись. Крючков-Янаев-Стародубцев сотоварищи являли доперестроечную благость (или — тусклость?) с её солидными президиумами и лозунговым пафосом. В 1991 году никому этого не хотелось — за малым исключением.
«Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность! Начатая по инициативе М.С.Горбачева политика реформ, задуманная как средство обеспечения динамичного развития страны и демократизации общественной жизни, в силу ряда причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства. Страна по существу стала неуправляемой», - говорилось в обращении ГКЧПистов к советскому народу. Подобная патетика уже не годилась. От неё устали. Более того - в неё не верили. Над ней смеялись. Ржали. В голос.

Ещё один фактор — молодёжь. Перестройка и 1990-е — это шквальный юношеский бунт, замешанный на резвости «золотых-восьмидесятых» и настоянный на рок-музыке.
Со вкусом Пепси.
Виктор Пелевин, пытаясь разгадать и осмыслить всю эту фантасмагорию, написал: «Когда-то в России и правда жило беспечальное юное поколение, которое улыбнулось лету, морю и солнцу – и выбрало «Пепси»...
Эти дети, лежа летом на морском берегу, подолгу глядели на безоблачный синий горизонт, пили теплую пепси-колу, разлитую в стеклянные бутылки в городе Новороссийске, и мечтали о том, что когда-нибудь далекий запрещенный мир с той стороны моря войдет в их жизнь".
А по радио вкрадчиво звучала песня Мэри Поппинс о ласковом ветре перемен - он вот-вот задует, но будет добрый-ласковый.
Мир жаждал новизны.
Ребята с нашего двора, поделившись на металлистов, панков, брейкеров и люберов, жестоко сражались за право ...налево.
Не быть формалом — быть неформалом.
Кто там шагает в ногу? Т
олько враг Перестройки.
Наш переходный возраст совпал с праздником непослушания, который нам разрешили взрослые.
Они и сами бузили — на митингах в поддержку Ельцина и ещё каких-то громких сходах.
Разве после «Пе-ре-мен!» Виктора Цоя был возможен поворот назад?
Рок вышел из подполья, став частью официальной культуры. «Он пропоёт мне новую песню о главном...», - чисто и звонко выводила Жанна Агузарова. И он не мог пройти — лучистый-зовущий-славный.
Наш чудный мир.
После лучистого-славного — бац! - серые люди из ГКЧП. Зачем? Кому вы тут нужны? И — с какой же целью? Вперёд — в прошлое?
Их не хотелось слушать.
Их было противно видеть — герои вчерашних дней, они цеплялись за наше — такое выстраданное — будущее.
И вот, когда они были смыты и растоптаны, оказалось, что... именно ГКЧП, возможно, и был нашим спасительным шансом.
Но разве можно верить людям в сером, когда на дворе лето-1991?!
==============================

http://zavtra.ru/blogs/vse_ottenki_serogo

Подмосковный наукоград моего детства, середина дня 21 августа 1991 года. Я сижу за столом вместе с девочкой из параллельного класса у неё дома и нервно кручу ручку коротковолнового радиоприёмника. Эта девочка мне очень нравится. Два месяца назад администрация нашей школы, зная об этом, поручила нам вдвоём вести наш выпускной вечер. Вступительные экзамены в вузы — уже позади. А сейчас мы переходим с диапазона на диапазон, пытаясь найти на коротких волнах зарубежные радиостанции: «Голос Америки», «Би-би-си», «Радио Свобода»… С первых часов путча впервые за несколько лет вновь началось их глушение, но для нас проблемы нет: отец этой девочки, вернувшись в своё время из командировки на Кубу, привёз домой радиоприёмник ВЭФ в экспортном исполнении с дополнительными диапазонами коротких волн — «глушилки» там не работали. И вдруг — где-то в районе пяти часов вечера — мы неожиданно натыкаемся на знакомые позывные запрещённого ГКЧП «Радио России»: путч провалился! Через пару часов, когда я уже пришёл домой, «Радио России» появилось и на первой кнопке репродуктора, моментально отрезав Первую программу Всесоюзного радио от миллионов слушателей.

Что ощущали мы в тот вечер? Не буду врать, подстраиваясь под сегодняшнее большинство: огромную радость. Советский Союз было жаль, но то, что он «не жилец», стало понятным задолго до путча. Ещё в августе 1990 года, будучи делегатом Всесоюзного сбора старшеклассников в «Орлёнке», я испытал потрясение: ни в одной из республиканских делегаций, кроме российской — а это подростки 14-17 лет, да ещё и предельно политизированные! — мне не попались люди, которые планировали бы строить свою дальнейшую жизнь, исходя из существования СССР. Некоторые делегации и вовсе не приехали: Грузия, Азербайджан… Там, в «Орлёнке», я впервые в жизни увидел российский триколор: его повесила над своим домиком московская городская делегация, которая жила по соседству с нашей, областной…

Итак, в конце августа 1991 года мы чувствовали огромную радость. Впереди была вся жизнь, и всё в ней, казалось, предназначено именно для нас. Перехода к рыночной экономике мы ждали с энтузиазмом — не сомневаясь, что уж кто-кто, а мы всенепременно будем оценены «невидимой рукой рынка» по достоинству. Оба — «гордость школы». Оба в своё время попали в лагеря актива и вкусили плод с древа лидерства: она в «Артеке», я в «Орлёнке». Казалось бы, какие могут быть сомнения? Эйфория была разлита по всему нашему наукограду, и не только по нему. Президент Ельцин, выступая с балкона Белого дома, назвал этот день вторым Днём Победы. В Москве — праздничный салют. Специальный выпуск газеты «Союз» своими заголовками строил прямые аналогии со всем тогда известным «Реквиемом» Роберта Рождественского: детям детей расскажите, как это было. Мы втайне завидовали тем немногим, кто в те три дня не струсил, не проявил благоразумие, не нашёл причины остаться дома, но «вышел на площадь в тот назначенный час» — за себя и вместо нас…

Первую потерю наш выпуск понёс через полтора года. Одноклассница девушки, с которой мы слушали «радиоголоса», устроилась в Москве на работу официанткой, чтобы хоть как-то помочь родителям в условиях краха старой экономики. В начале 1993 года она трагически погибла при не очень ясных обстоятельствах.
Но эта потеря воспринималась как случайность, не свидетельствующая о характере наступившей эпохи в целом.
Прошло ещё немного времени — и часть знакомых (по большей части девушек, хотя иногда и парней) стали исчезать иначе. Нет, ничего плохого с ними, по крайней мере тогда, не случалось — они просто «уходили в коммерцию», навсегда и безвозвратно разрывая все ниточки, связывавшие их с прошлым.
Даже много лет спустя, в период расцвета социальных сетей, большинство из них никак и нигде не проявились, поэтому я ничего не знаю о том, как сложились их судьбы и живы ли они вообще.

Однажды, зайдя в очередной раз домой к той девушке, я застал её в состоянии радостного возбуждения: «Рома, представляешь, в институте ко мне подошли и предложили работу в Москве!» И в этот момент у меня в душе что-то оборвалось. Первая мысль, которая пришла в голову: «Ну вот и всё, прощай — у нас с тобой уже никогда ничего не сложится». Я знал, что будет дальше. Увлечение журналом «Космополитен», который только-только начал тогда выходить в России. Особое внимание «имиджевой составляющей». Резкая смена интересов.
Новый деланно заинтересованный тон в общении, за которым в действительности стоит полное безразличие. Какое-то время мы ещё общались: нам было удобно вместе ездить в Москву, иногда я помогал ей по компьютерным делам — но с чётким осознанием: всё кончено, у нас разные дороги, мы стремительно становимся представителями разных миров в одной стране. Я смотрел на происходящие в этой девушке перемены, стиснув зубы, — но понимал, что ведь по большому счёту тогда, 21 августа 1991 года, мы оба хотели именно этого и мечтали именно об этом…

Кто виноват в том, что произошло со всеми нами? И стоит ли кого-то вообще винить?

Я не сторонник тех, кто обвиняет в крахе СССР Горбачёва, Ельцина, «мировую закулису» или кого бы то ни было ещё в этом мире.
На вопрос, была ли перестройка гениально сочинённой заранее партитурой или же не менее гениальной импровизацией, у меня нет ответа.
Ясно одно: инструментами в этом дьявольском оркестре стали наши собственные грехи — и первая скрипка, безусловно, была за гордыней.
Мы самонадеянно считали себя достойными большего: и по сравнению с другими, и по сравнению с тем, что могла предложить нам уходящая система.
Не имея ни малейшего понятия о жизни, мы стремились устроить её на основе честной конкуренции, чтобы всем «хорошим» было как можно лучше, а всем «плохим» как можно хуже — самих себя причисляя, разумеется, к «хорошим».

Знаю, что говорить «мы» в подобной ситуации крайне опрометчиво, но тем не менее настаиваю на том, что именно такое отношение к жизни было в то время массовым — по крайней мере в той среде, где я рос.
Как известно, у советской творческой интеллигенции не сложилось единого мнения по поводу перестройки, но инженерно-технические работники и сотрудники НИИ в массе своей поддерживали перемены целиком и полностью: в «невидимой руке рынка» они видели нечто вроде «автоматизированной системы управления успехом» — и, конечно же, нисколько не сомневались в том, что эта система отдаст предпочтение именно им.
Массовое распространение как раз в тот период станков с числовым программным управлением на производстве, а компьютеров в школах внесло в алгоритмизацию нашего мышления вклад, достойный особого анализа будущих исследователей.

Крах СССР — продукт советской системы образования и воспитания, основанной на антропоцентризме и вере во всемогущество человека и его разума. Если бы нам ещё с детсада объясняли, что люди не делятся на хороших и плохих, что природа каждого из нас, что бы мы по этому поводу ни думали, повреждена грехом, что мы не можем быть уверены ни в одном из поступков, которые совершим в следующую секунду, что школьная система оценок не предназначена для того, чтобы судить о человеке в целом, что наши способности ограниченны и их совершенству есть предел, что жизнь и учёба — это не соревнование, поэтому ни один из наших успехов не возвышает нас над остальными, что жизнь богаче любой формулы, да много чего ещё — Советский Союз бы не распался. Но в том и трагедия, что к семидесятым годам в стране почти не осталось взрослых, способных всё это объяснить нам, тогдашним малышам.

Потому что ахиллесовой пятой советского проекта в целом и перестройки в частности, на мой взгляд, была вера в безгрешность человека. Советская система воспитания, построенная на атеизме, формировала всё новые и новые поколения, не способные разбираться в людях, искренне верящие в прогресс и безграничное «повышение уровня сознательности». В то, что однажды, поднимаясь всё выше и выше, можно будет, подобно оспе, полностью ликвидировать преступность, устроить жизнь без лжи, построить мир без войн…

Горбачёв в этом смысле не лучше и не хуже своих сверстников. Все они были воспитаны в детстве примерно одинаково. Кто-то прочитал больше умных книжек, кто-то меньше. Проблема в другом: страна была устроена так, что книжки эти — все как одна! — были «не о том». Поэтому не Горбачёв, так кто-то другой, чуть раньше или чуть позже, провозгласил бы в стране принцип «разрешено всё, что не запрещено законом» и попытался бы построить международные отношения на взаимном доверии. У Советского Союза не было шансов, кто бы ни оказался в тот период у его руля.

Но именно Горбачёв поздней весной 1988 года — уж не знаю, желая того или нет — положил начало массовому охватившему всю страну движению по самоорганизации верующих, по восстановлению храмов, по популяризации традиционных религий. И тем самым бросил обществу спасательный круг.

Прошла четверть века. Советского Союза нет, многое не исправить. «Фарш невозможно провернуть назад». Но мы уже другие. Теперь мы знаем: каждый человек — грешен. Это значит, что, увы, будут и преступность, и ложь, и войны. Со всем перечисленным надо уметь жить и выстраивать системы противодействия. Без армии, полиции, спецслужб и даже без автобусных контролёров, а следовательно, и без государства не обойтись.

И в отличие от последнего поколения, воспитанного до Октябрьской революции, это знание о грехе на нас не оборвётся, мы можем передать его детям и внукам.

Пока я не думал о том, как построю рассказ, если так и случится. Но вот что я скажу обязательно в любой аудитории и при любой возможности: дети, если вам вдруг по какой-то причине покажется, что ваши попытки изменить страну никак не повредят вам лично, и более того — что именно вы окажетесь «бенефициарами» новой жизни, это будет жестокой ошибкой: ещё как повредят. Хуже того: ударят по самому больному.

Как писала в недавно вышедшей книге «Неформат, или Дни радио» музыкальный редактор Всесоюзного радио Диана Берлин, для которой отключение «Радио-1» от первой кнопки 21 августа стало шоком, «…мы были уверены, что в августе 1991 года, в те памятные три дня, свершилось главное: закончился мрак, восторжествовала справедливость и во главу угла стали закон, разум и честь… Мы ждали перемен, мы были рады им, мы готовы были участвовать в новой жизни, но именно она, эта новая жизнь, отвесила нам оплеуху и готовила сокрушительный удар».

http://zavtra.ru/blogs/glavnyij-urok-perestrojki

Tags: 80ые, 90ые, ГКЧП, Галина Иванкина, СССР
Subscribe

promo marss2 Червень 25, 2014 01:11 1
Buy for 10 tokens
"Фак, как быстро пролетело лето. Так много всего запланировала, но ни черта не успела ". Оставлю это тут, чтобы в сентябре не писать Иногда я чувствую себя бесполезным, но затем вспоминаю, что дышу, вырабатывая при этом углекислый газ для растений. Как ввести гопника в замешательство:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments