marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Categories:

Владимир Козлов. Гопники



признаюсь, книга "гопники" здорово дала мне по голове.
меня трудно шокировать маргинальностью: на уроках литературы я читал под партой Паланика, потом был Буковски, Миллер, Лимонов, Мамлеев.
словом, никакими "грязными реализмами" меня уже не удивить. так я думал.
эта книга работает на другом уровне. работает с потайными ящиками читательской памяти.
трудно сохранять спокойствие, когда твои школьные приятели, ушедшие после девятого, начинают детально проступать на страницах.

сленг, поведение, образ жизни - всё как будто подсмотрено и тщательно задокументировано. и не только они.
Ну, скажи мне, что у тебя общего с этими хулиганами, у которых родители — пьяницы?
Ты что, не можешь себе нормальных друзей найти? Что у тебя с этими общего?

мама, ты-то здесь как оказалась? и учителя и улицы и автобусы и прохожие. далеко не все найдут себя и окружающих там, в тексте.
но если вы родились и выросли в провинции, в обычном районе на окраине, то попробуйте - вероятность попадания крайне велика.

советская империя на своем изломе, больная, дряхлая, со всем отсюда вытекающим..





СССР, конец восьмидесятых. Повествование от лица 16-летнего парнишки из рабочего района.
Последние, как мне кажется, из того поколения, которое вошло в сознательную жизнь при позднем «совке», когда система загнивала, становилось уже совсем видна ее фальшь, мерзость. И в этом смысле простое, даже в чем-то примитивное определение - "дети проходных дворов", автором которого является Виктор Цой, оказалось очень точным. А до пацанов-гопников сейчас, спустя многие годы, отношусь с большим пониманием и сочувствием. Одно дело - находиться рядом с ними во дворе, в школе, другая - смотреть на них с определенной временной, а также и пространственной дистанции.
условная трилогия, в которую входят "Гопники", "Школа" и "СССР: дневник пацана с окраины".  охватывает период с 1984-го по 1989-й годы.
Да, для меня школа была именно такая. А не как в "Приключениях Петрова и Васечкина"
как раз про ту сторону школьной жизни, которую никогда не афишировали.
Она про учителей, которые ведут уроки, спустя рукава, вечно пьяных отцов, вечно недовольных миром матерей, подростковый алкоголизм, драки в подворотнях, секс до восемнадцати и прочие радости жизни.
 Итак, конец восьмидесятых, задворки великой империи, город Могилев. Очереди за импортными товарами, фарцовщики, «Ласковый май» во всех магнитофонах, «Асса» и «Игла» в кинотеатрах.
 Если сравнивать  с советской подростковой литературой, то она полная ей противоположность. Нет тут возвышенных смыслов, никто ничему не учит. Даже сюжета, который можно было бы внятно пересказать, нет. Просто жизнь.

Я, Вэк, Клок и Бык сидим на скамейке под навесом остановки. Много раз перекрашенная фанерная стенка в нескольких местах проломана - это пацаны показывали каратэ, - и на ней нацарапано `Рабочий - сила` и `Быра урод`. Мы курим и плюем под ноги. Под скамейкой уже целая лужа слюней.

Изобличение, заклание, вскрытие... что-то из этой вот области. Вообще можно по-разному относиться к этому авторскому виденью, но то, что на выходе читатель имеет довольно атмосферное, а может даже хорошо узнаваемое художественное пространство -- очевидно. Сам я застал это время ребенком, и как по мне, то это были одни из лучших лет моей жизни.
Но вернемся к нуару. Вообще отечественные авторы имеют привычку подменять его чернухой: майки-алкоголички, позвякивающая в авоськах стеклотара, убийства, изнасилования, грабежи -- все по пьяни...
 Здесь тоже пьется водка и "чернила", на отшибах толкаются друг с другом обшарпанные общаги, промзоны, гнилые "икарусы", и что не человек, то курва. Однако, при всем при этом, это действительно нуар, действительно черное -- не чернушное.
Ведь оно как, нуар - это не только газовый свет, фемме фаталь, голландские углы и свет, падающий на героев сквозь прорези жалюзи.
Это все голливуд, кхе, совсем не главное в жанре.
Главное -- безысходность, темное в человеке, и в обществе, в самом факте нашего существования. И в "1986" этого в избытке, и это не рефлексия, не китч, не чтобы то ни было еще... Козлов всё это уловил, мастерски развил, подчеркнул. Итог: чистокровный породистый нуар (подчеркнуто черным жирным маркером). Вроде джимтомпсоновского "Убийцы внутри меня" или эллроевского "The Big Nowhere

============================================

Книги Владимира Козлова с говорящими названиями «Школа» и «Гопники» свидетельствуют: девяностых не было без восьмидесятых.
Их герои – советские (точнее, белорусские) старшеклассники периода Перестройки,
живущие в атмосфере того, что в наши дни модно называть красивым словом «бездуховность»: драки, выпивка, грязный секс (но чаще – мечты о нём), насилие по отношению к слабым…
Но главное – отсутствие какой-либо внятной цели в жизни.
Советская идеология давно превратилась в показуху, а предложить этим бедным детям что-то другое не могут ни страна, ни учителя, ни родители.
Только и остаётся, что вести животное существование, потакая инстинктам ради сиюминутных радостей.
А спустя несколько лет многие из этих школьников станут «пушечным мясом» для бандитских разборок 90-х.
Что можно сказать о самих книгах?
Они представляют собой сборники коротких законченных историй из жизни тех самых гопников.
О самом отвратительном автор пишет, с одной стороны, не стесняясь в выражениях, но с другой – абсолютно беспристрастно.
Этакие записки натуралиста.
А отвратительного много:
"– Куня, ты первый водишь, – говорит Вэк. – Давай сюда свой "пионерский хомутик". Счас тебе глаза завяжем. Короче, за школу не забегать, туда только до забора и до турников.
Он снимает Кунин галстук – с обгрызенными концами и обрисованный шариковой ручкой – и завязывает ему глаза.
– Ну, давай, води.
Все разбегаются, кроме Вэка и Клока. Я понял, что они задумали. Рядом с крыльцом – большая, еще не высохшая куча говна. Пока Куня ходит туда-сюда, выставив руки перед собой, Вэк берет с земли палку и начинает ковырять говно. Насадить его на палку не получается. На земле валяется чья-то тетрадка в зеленой обложке, и Вэк берет ее в руки и поднимает говно с земли. Он идет к Куне. Тот хватает его: "Есть!", а Вэк мажет ему говном руки, потом рот. Все ржут, Куня срывает галстук, плюется и плачет, размазывает по лицу слезы, слюни и мелкие кусочки говна."
=============================================
http://vkozlov.kroogi.com/ru/content/3065959-Vladimir-Kozlov-Gopniki--audiokniga.html

Владимир Козлов — Владимир Козлов "Гопники" (аудиокнига)



Книга оказалась ужасной, отвратительной - и потрясающе прекрасной одновременно.
. В текстах вообще ничего лишнего нет, никаких эмоций, метафор и прочего - просто перечисление и подробное, спокойное описание-фиксирование.
"Пошел", "поел", "ударил по голове куском арматуры, которую поднял с земли", "купил водки", "на стене черным маркером написано слово "х*й", "синие треники с пятнами спермы" и так далее.

В общем и целом, Козлов пишет о чудовищных вещах.
И они, вроде как, будучи родом из 90-х, типа далекое прошлое - благодаря такому стилю повествования, предстают во всей красе. Адская, невозможная безысходность, пустота.
Страшно, что все так было.
Страшно, что были такие люди, которые, волею судьбы и этой е*аной "эпохи перемен", попали в страшную мясорубку, и в такое превратились.
От описания этих чудовищных вещей невозможно оторваться.
Повествование просто гипнотизирует.
Но, закрывая книгу, и уже после того, как я про себя тихо обвосторгаюсь на тему "какой слог!", "какие приемы!", "какая детализация!", я с огромным облегчением, что ли, думаю: как прекрасно, что те годы - они как-то... слегка мимо меня прошли. Выпали на детство, в котором, как известно, и трава зеленее, и все такое. Что все эти страшные сленговые слова (тогда и сленг какой-то был чудовищный), и все остальное - это лишь изредка, весьма расплывчато возникает в моей памяти.
Главный герой ощущается эдаким "середнячком" в компании друзей, и пожалуй, в этом есть свой плюс: начинаешь приписывать ему какие-то новые, "свои" черты. В целом, книга для отдельного круга людей, особого времени и - однозначно - определенного настроения.
Герой повести Владимира Козлова ГОПНИКИ рассказывает о своём первом свидании:

«— Хочешь с бабой познакомиться? — спраши вает Клок. Мы стоим возле магазина, пытаемся стрясти у кого-нибудь на пиво. — У меня телефон записан.
— А что за баба? Из твоей группы?
— Нет, не из группы. Но нормальная баба. Сводишь в кино, потом отдерешь. Я сам ее не драл, а другие рассказывали.
— А сколько ей лет?
— Восемнадцать.
— Хорошо, давай.
— Если хочешь, пошли счас к телефону, позвонишь, добазаришься.
Из четырех автоматов на остановке работает только один, зато без копеек. Я набираю номер и закрываю дверь. Клок ждет на улице, но ему все слышно, потому что стекла в будке выбиты.
— Алло. Наташу можно?
— А это Наташа.
— Привет.
— Привет. А ты кто?
— Андрей.
— Какой Андрей?
— Обыкновенный.
— А откуда у тебя мой телефон?
— Я нашел бумажку, а там написано "Наташа" и этот номер.
— Ну и что ты хочешь?
— Познакомиться.
— А сколько тебе лет?
— Семнадцать.
— А где ты учишься?
— В тридцать втором.
— А живешь?
— На Рабочем.
— Ну, считай — познакомились. И что?
— Ну давай, может быть, встретимся?
— Когда?
— В субботу, например.
— Ну, вообще можно. А где?
— Давай возле кинотеатра "Спутник". В семь.
— Хорошо. А как я тебя узнаю?
— Ну, я такого среднего роста, волосы темные...
— А одет как будешь?
— Серые штаны и синяя куртка. А ты?
— Ну, я еще не знаю. Будет зависеть от погоды.
— Ну ладно. До завтра.
— Пока.
Я кладу трубку.
— Ну как? — спрашивает Клок.
— Договорились на завтра.
— Ну, ты, это самое, не теряйся. Своди в кино, потом — в кровать.
***

Я прихожу к "Спутнику" минут на пятнадцать раньше. Возле входа стоят несколько баб. Все в юбках и блузках, и любая может оказаться Наташей. Но ни одна ко мне не подходит.
Я рассматриваю их и выбираю, какую лучше всего выебать. Одна довольно ничего — с короткой стрижкой и мелированием. Остальные все похуже.
К бабам подходят пацаны или другие бабы, и они, одна задругой, отваливают. Эта, с мелированием, уходит с длинным коротко стриженным пацаном.
Без пяти семь ко мне подходит невысокая толстоватая баба.
— Ты Андрей?
— Да.
— А я Наташа. Привет.
— Привет. В кино пойдем?
— Нет. Не хочу. Давай просто погуляем.
— Ну давай.
— Ты здесь недалеко живешь? — спрашиваю я.
— Да. Ты кого-нибудь из этого района знаешь?
— Нет.
— А в училище?
— Никого.
— Ты же говорил, что в тридцать втором. Там Салим, Давыд, Зыра учатся.
— А в какой группе?
— Да откуда я знаю, в какой группе? Знаю, что учатся.
— Ну, там групп много. Я всех не знаю. А ты где учишься?
— В пятнадцатом. На швею. Заканчиваю.
— И потом что?
— Не знаю еще. У тебя сигареты есть?
— Есть.
— Давай сядем, покурим.
Садимся на скамейку рядом с площадью Свободы и старым пешеходным мостом через пути. Закуриваем мой "Космос".
— Как ты насчет того, чтобы выпить за знакомство? — спрашиваю я.
— Это можно. А где взять?
— Ты что, точек не знаешь?
— Вообще знаю.
— Ну, тогда покажешь.
— Хорошо.
На "точке" я покупаю бутылку самогонки. Потом заходим в гастроном и берем полбулки хлеба и двести граммов ливерной колбасы. Она забирает со стойки в кафетерии стакан.
Садимся на скамейке во дворе. Уже темно. Я наливаю сначала ей.
— Ну, за знакомство.
Она выпивает. Я наливаю себе, выпиваю. Она режет колбасу ключом — больше ничего нет острого. Хлеб ломаем руками.
После второй я обнимаю ее за широкую, как у свиньи, талию и нащупываю через ветровку складки жира. Она не реагирует.
— У тебя пацан есть? — спрашиваю я — сам не знаю, зачем. Она смеется. Я нащупываю ее сиську под курткой и кофтой, но она убирает мою руку.
— Давай лучше выпьем.
— Давай.
Допиваем остатки самогонки, доедаем хлеб. Ливерка кончилась еще раньше.
Я снова лезу к ее сиське. Она не убирает руку, просит сигарету.
Я вытаскиваю две космосины из пачки: ей и себе. Пока курим, трогаю рукой ее сиську. Выбрасываю бычок и лезу к ней, чтобы поцеловать, но от нее так воняет смесью табака, сивухи и ливер-ки, что я останавливаюсь.
— В рот возьмешь? — спрашиваю я.
Она смеется и говорит:
— Нет.
— А так?
— Что так?
— Ну, ты понимаешь.
— Нет, не понимаю, — и она опять смеется.
— Ладно, не выебывайся.
— Это кто выебывается?
— Так что, может быть, возьмешь в рот?
— Нет.
— Ну, как хочешь.
— Ладно, я пошла. Спасибо за угощение.
— Тебя проводить?
— Не надо. Дорогу до остановки найдешь?
— Найду.
— Ну, пока.
— Пока».
Tags: 80ые, Литература, СССР
Subscribe

Buy for 20 tokens
Каждое поколение уверено в том, что именно оно изобрело секс. Роберт Энсон Хайнлайн. Я простой человек, у которого накипело. Сделать несколько статей не получится, поэтому сделаю одну, но сразу про всё — даже если и будет похоже на поток сознания. Я просто хочу сказать то, что давно вертится…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments