как старообрядцы и казаки фигурировали в последних переговорах императора об отречении

Гучков и Шульгин прибыли в 9 вечера и к 10-ти представили императору усиленную рекомендацию отречься, причем Гучков сказал: "Прежде, чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, но решиться все-таки не позже завтрашнего дня".

Рузский сказал было, что император уже и так решил отречься, но император ничего подобного не признал, а вместо того начал с Шульгиным и Гучковым последнее обсуждение, причем опять сказал:

"Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторою опасностью?» - то есть не восстанут ли какие-то верные из народа в пользу отрекшегося императора и не получится ли та самая междоусобная брань?

Шульгин и Гучков отвечали, что нет, не отзовется.

Император завел о том же самом речь еще раз: "Я хотел бы иметь гарантию, что вследствие моего ухода и по поводу его не было бы пролито еще лишней крови".
То есть что не встанут для восстановления его на престоле войной какие-то силы.

Шульгин отвечал, что не будет - поскольку никто не станет из-за этого ухода подниматься на кровопролитие (дословно: "Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться. Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена").

Тут, наконец, император обозначил прямо, от кого именно он ожидает восстания в его пользу (или в отмщение его недругам) даже после отречения:

"А вы не думаете, что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?" (Старообрядцев, правда, на этот раз он не упомянул - в конце концов, не было никаких особых старообрядческих областей).

История со старообрядцами и казаками могла бы объяснить ход событий последнего царствования лучше, чем целые тома с выкладками.
Поскольку никаких новых или спорных фактов я тут не приведу, ссылки не нужны.

-- Когда 2 марта 1917 между 10 и 11 утра Рузский явился к императору с вопросом об отречении, император в числе прочего сказал:
"Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, я готов на это, но я опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день Священного Коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт".

Через несколько часов Рузский опять подступился к императору с тем же вопросом, но на этот раз уже имея на руках почтительные рекомендации императору от всех командующих фронтами, ком. Балт. флотом и от самой Ставки в лице Алексеева - Лукомского незамедлительно отречься (по воспоминанию Воейкова, император ему потом сказал об этом, объясняя отречение: "Что мне оставалось делать, когда все мне изменили? Первый Николаша" - т.е. вкн Ник. Ник-ч, главнокоманд. Кавк. фронтом; ср. знаменитую дневниковую. запись "кругом измена, и трусость, и обман". Император тут на редкость произвольно расширяет границы понятия "изменить" - ему не отказывали в повиновении, а давали совет. Испытывать, что будет, если он этого совета не послушается, император не стал, так что не дал даже шанса своим военачальникам себе изменить. Подробнее ср. https://wyradhe.livejournal.com/413907.html ).

На этот раз император опять сказал: "Но я не знаю, хочет ли этого [отречения] вся Россия?" (то есть опять разумел какую-то такую значительную часть России, которая категорически не желает его отречения).

Рузский отвечал (с явным сарказмом), что провести анкетирование в настоящее время не представляется возможным.
Еще немного подумав и выслушав еще нескольких генералов, император объявил, что принял решение отречься.
Но в течение ближайших часов перерешил про себя, что это решение все же неокончательное, а окончательное он примет и объявит позже, когда к нему приедут уже выехавшие из Пг уполномоченные Временного комитета Гос. Думы - Гучков и Шульгин.
Рузскому он об этом перерешении не сказал.

Гучков и Шульгин прибыли в 9 вечера и к 10-ти представили императору усиленную рекомендацию отречься, причем Гучков сказал: "Прежде, чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, но решиться все-таки не позже завтрашнего дня".

Рузский сказал было, что император уже и так решил отречься, но император ничего подобного не признал, а вместо того начал с Шульгиным и Гучковым последнее обсуждение, причем опять сказал:

"Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторою опасностью?» - то есть не восстанут ли какие-то верные из народа в пользу отрекшегося императора и не получится ли та самая междоусобная брань?

Шульгин и Гучков отвечали, что нет, не отзовется.

Император завел о том же самом речь еще раз: "Я хотел бы иметь гарантию, что вследствие моего ухода и по поводу его не было бы пролито еще лишней крови".
То есть что не встанут для восстановления его на престоле войной какие-то силы.

Шульгин отвечал, что не будет - поскольку никто не станет из-за этого ухода подниматься на кровопролитие (дословно: "Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться. Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена").

Тут, наконец, император обозначил прямо, от кого именно он ожидает восстания в его пользу (или в отмщение его недругам) даже после отречения:

"А вы не думаете, что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?" (Старообрядцев, правда, на этот раз он не упомянул - в конце концов, не было никаких особых старообрядческих областей).

Гучков ответил: "Нет, ваше величество, казаки все на стороне нового строя", и оба они - Шульгин и Гучков - перешли к разговору о том, каким именно должен быть акт отречения.

Император отрекся.

***

Иными словами, перед умственным взором императора еще и в марте 1917 года нерушимо стояли некие Настоящие Народные Силы,
которые из преданности основам Святой Руси и лично ему ни за что не смогли бы примириться с его отречением
-и Силами этими были казаки и старообрядцы (то есть "экзотические почвенные бородачи"
- еще более экзотические, почвенные и бородатые, чем простой мужик, некоторым образом никонианин, на которого надежду император, стало быть уже утратил).

Причем, по мнению императора, настолько не могли бы они примириться с его отречением, что ему самому не простили бы отречения, сочтя его изменой им, верным его подданным;
но даже и не простив его самого, они, по мнению императора,
все равно подняли бы восстание против нового правительства из-за одного того, что оно донималось и донялось от него, императора, отречения - в отмщение за такое дело.

А казаки так даже и расценили бы это отречение как то, что император бросает фронт - то есть, по мнению императора, его сидение в Ставке, в Могилёве казаки расценивали как совершенно необходимое им присутствие его на фронте, а прекращение этого сидения - как дезертирство его с фронта!

Если бы он надеялся на Дед Мороза или на Серого Волка и спрашивал бы Рузского и Шульгина, а уверены ли они в том, что Серый Волк не выпрыгнет и не поднимет, защищая своего Иван-царевича в лице императора, междоусобную брань, - то и это было бы более реалистично.

Проверено это было незамедлительно.
Он отрекся, покончив со своим правлением, но не с монархией; Михаил отрекся, покончив с монархией, причем условием принятия короны с наивностью поставил то, чтобы ему в этом случае гарантировали жизнь (думцы ответили, что гарантий таких в смуту дать никто не может), - в первый и последний раз за всю историю России член династии, которому законный властитель передал власть, не принял ее, а передал думцам (и покончил этим с монархией) попросту на том основании, что он боится за свою жизнь, да еще того и не скрыл.

Даже Константин Павлович, не принявший престол, возможно, по тем же причинам (а возможно, и нет), все же и до того, и после того причины называл совершенно иные. -Но как бы то ни было, оба отреклись.
Не поднялся по этому поводу практически ни один казак, ни один старообрядец.
Напротив, те и другие в массе своей поддержали Февраль.

Впрочем, что казаки!
Нерушимый монархист-националист М.О. Меньшиков в Новом Времени от 18/31 марта опубликовал статью "Кто кому изменил" (с.13), прилагаемую ниже - там он ругательски ругал монархию, "преступно обманувшую народ".

Летом же 1918 писал в дневнике: "...Настойчивые слухи об убийстве Николая II конвоировавшими красноармейцами. ...
Все возможно в эти трагические времена.
Жаль несчастного царя - он пал жертвой двойной бездарности - и собственной, и своего народа.
Будь он или народ или, еще лучше, оба вместе поумнее, не было бы никакой трагедии.

В "Молве" рассказывается между прочим басня, будто Николай II был очень огорчен, узнав, что "Новое Время" переменило фронт, что М. О. Меньшиков и Пиленко сделались республиканцами.
Если это правда, то что же! Стало быть Николай читал мою статью "Кто кому изменил?"
В ней я доказывал, что не мы, монархисты, изменники ему, а он нам.
Можно ли быть верным взаимному обязательству, к-рое разорвано одной стороной?
Можно ли признавать царя и наследника, которые при первом намеке на свержение сами отказываются от престола?...
Тот, кто с таким малодушием отказался от власти, конечно, недостоин ее.
Я действительно верил в русскую монархию, пока оставалась хоть слабая надежда на ее подъем. Но как верить в машину, сброшенную под откос и совершенно изломанную?...
Все подделка! Все "дым" в России, как ясно было еще Тургеневу...
Немцы, крайне экономя силы, заберут разрушенную ими Европу, сломят социальную анархию, установят клеточный, автономно-национальный строй с полным подчинением Deutschland'y и мир надолго, на целые века, на вечные времена, может быть, успокоится от войн.

Нужно будет перекреститься и поблагодарить Создателя, если это случится: Россия будет спасена тогда сразу от всех лютых врагов:
1) от самой себя, т. е. от своей бездарной и бессовестной воли;
2) от немцев, японцев, китайцев, турок, шведов и пр.
и 3) от собственных инородцев, которые из внутренних врагов могут сделаться внутренними друзьями.
Если немцы сделают с Россией то, что военнопленный Якоб Мартин с товарищами с моей усадьбой, т. е. покроют ее сетью дорог, расчистят землю, возделают огород, починят сарай, вычистят помойку, приделают замки и ключи, форточки, двери, наделают дешевой мебели и пр., то всем этим они принесут России великую пользу.
Онемечат нас?
Вряд ли. Но если бы это и случилось с отдаленным потомством нашим, то что же это значило бы?
Значило бы, что нам чужое дороже своего, и что немцы, взяв от нас немного, дали гораздо больше.
Говорят: немцы сделают с Россией то же, что со славянами по Лабе и нижней Висле.
Но что они сделали с ними?
Истребили?
Нет, они только дали им свою веру, свой язык и культуру, не отняв даже земель, т. е. отняв лишь лишние. Реально рассуждая, немцы взамен взятого небольшого дали нечто гораздо более значительное.
Или в самом деле язык лужицких сербов в каком-либо отношении лучше немецкого, чтобы дорожить им.
Если бы и вся Россия и весь мир приняли наконец один язык, одну культуру, одно правление - была бы только выгода, абсолютная выгода.
Кто знает, не есть ли сухорукий Гогенцолерн с поднятыми кверху усами не столько бич Божий, сколько неузнанный Мессия, недалекий человек, выдвинутый промыслом для далекой цели?"

Увы, даже и сухорукий Гогенцоллерн не выдюжил .
Да, собственно, он и не рвался нисколько делать Меньшикову дешевую мебель и приделывать форточки - Меньшиков как-то запамятовал, что военнопленный Якоб Мартин учинил все эти благодеяния России только потому, что был военнопленный, т.е. потому, что некие русские его победили, а вовсе не наоборот.

https://www.facebook.com/alexandre.nemirovsky/posts/1691159047663691