Владимир Войнович,
Войнович -- из тех авторов, которых я воспринимаю с трудом.Сколько бы тебя ни убеждали в значимости того или иного персонажа, если его текст не цепляет ни эмоционально, ни идейно, ни технически, от прочтения останется чувство глубокого недоумения и разочарование потраченного попусту времени.
Я вообще не люблю этот круг - успешных борцов с режимом, людей, за которыми однозначная правота, никаких сомнений, страданий.
Войновича я бы, наверное, не назвал хорошим писателем, и за рамки хорошего вкуса он выходил нередко
А Войнович - наоборот. Опустился ниже уровня обычного кухонного анекдота.
При этом вообрадая себя властителем дум.
На мой взгляд, у Войновича чудесные рассказы и повести 60-х годов и, может быть, чуть более позднего периода - "Хочу быть честным", "Путем взаимной переписки", а потом всё хуже и хуже.
Недостаток книги про Чонкина - Гашек Швейка обожает. А Войнович смотрит на Чонкина свысока. Как на прикольный экземпляр, но чужой, ниже себя уровнем.
презрение к чужому мнению,
любование своими идеями, доходящее до самообожествления,
восприятие себя как непогрешимого морального лидера,
презрение к демократии и Западу,
стремление стать вождем, вернувшимся из эмиграции на белом коне Глаголе.
И зло над всем этим посмеялся -жуткий мир, который выстроил Карнавалов на обломках "коммунизма" - традиционализм в маразме
========================================
Как мастер слова Войнович был вполне советский писатель средней руки.
Обычный автор шестнадцатой полосы "Литературной газеты".
Вот у Войновича нет "вкусной" фразы. недаром, практически нет ни одной крылатой фразы из Чонкина, в отличие от книг "Ильфопетрова", Швейка, Булгакова, Довлатова...
Удовольствие приходит от того, ЧТО написано, а я люблю получать наслаждение от того, КАК написано
Придумывает он хорошо, ситуации смешные.
Придумщик был отличный. "2042" - действительно очень точный провидческий роман
Они хотели побороть коррупцию и омолодить режим.
Но после того, как генералы пришли к власти, их замыслы изменились.
.
А вот с провидческой, увы, куда ближе к реальности, чем можно было представить в 80-е.
Да и писалось это не как литературное произведение, а как пасквиль.
Пасквиль получился сильный.
Роман - так себе.
Войнович оказался пророком.
Он не только понял, что в постсоветской России власть перейдет от партии к ГБ.
Он жестоко высмеивал увлечение московской интеллигенции религией и эзотерикой, сословной архаикой, выдуманной идиллической царской Россией; в общем, тем, чем нас сейчас кормит ТВ и пропаганда.
Он предчувствовал, что «солженицынщина», включающая православие головного мозга, идеализацию дореволюционной России, патриотизм и государственничество, ненависть к революционно-демократическому движению и плюрализму, культ патриархальной национальной архаики - все это может стать идеологической основой нового авторитарного режима
Раз уж Войнович один раз оказался пророком и предсказал путинскую Россию, то он ведь может оказаться пророком и во второй раз.
Потому что "Москва 2042" кончается тем, что на смену КГБ-режиму приходит нечто совсем другое.
Цитирую подробно:
"ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ
"Мы, Божией милостию, Серафим Первый, Император и Самодержец Всея Руси, данным Манифестом высочайше и всемилостивейше объявляем диявольское, заглотное и кровавое коммунистическое правление низложенным.
Зловонючая партия КПГБ распущена и объявлена вне закона.
Пропаганда коммунистической идеологии приравнена к числу тягчайших государственных преступлений.
Бывшие органы госбезопасности (служба БЕЗО) преобразовываются в Комитет народного спокойствия (КНС), главою которого назначается любезный Нам и Нашим верноподданным Богобоязненный христианин Леопольд Зильберович.
Всем бывшим коммунистам предлагается сдать свои членские билеты в губернские, уездные и волостные отделения КНС и пройти через церковное покаяние.
Всем остальным Нашим любезным подданным предлагается соблюдать спокойствие и порядок, выявлять заглотных коммунистов и плюралистов, уклоняющихся от регистрации и покаяния, проявлять бдительность и нетерпимость ко всем проявлениям лживой и мерзопакостной коммунистической идеологии.
С нами Бог!
Серафим Первый, Император и Самодержец Всея Руси".
... кроме того, изо дня в день публиковались бесчисленные указы, я их перечислю в том порядке, в котором запомнил:
1. Указ о создании специальной комиссии по расследованию
коммунистических преступлений.
2. Об отказе от уплаты иностранных долгов.
3. Об обязательном и поголовном обращении всего насущного населения в истинное православие. Во исполнение указа провести поэтапное крещение всех подданных Его Величества, используя для данного обряда моря, реки, озера, пруды и другие естественные и искусственные водоемы.
4. О переименовании всех городов, рек, поселков, улиц, заводов, фабрик, морских и речных судов, незаконно носящих имена коммунистических заправил.
5. Вся собственность на землю, производственные предприятия, средства производства и транспорт переходит в руки Его Величества и впоследствии общественными комитетами будет раздаваться бесплатно лицам, способным к производительному труду и уклонявшимся от сотрудничества с заглотным коммунизмом.
6. Паспорта и другие документы, выданные безбожной властью, упраздняются и заменяются единым видом на жительство.
7. Об упразднении паровых, механических и электрических и других средств передвижения с постепенной заменой их живой тягловой силой, для чего крестьянам предлагается немедленно заняться выращиванием лошадей, быков, ослов и шотландских пони.
8. Об отмене наук и замене их тремя обязательными предметами, которыми являются Закон Божий, Словарь Даля и высоконравственное сочинение Его Величества Преподобного Серафима "Большая зона".
9. О введении телесных наказаний.
10. Об обязательном ношении бороды мужчинам от сорока лет и старше.
11. Об обязательном ношении длинной одежды. Под страхом наказания мужчинам вменяется в обязанность носить брюки не выше щиколоток. Ширина каждой брючины должна быть такой, чтобы полностью закрывала носок. Женщины должны проявлять богобоязненность и скромность. Платья и юбки также должны
быть не выше щиколоток. Ношение брюк и других предметов мужской одежды лицами женского пола категорически воспрещается. В церквах, на улицах и других публичных местах женщинам запрещено появляться с непокрытыми головами. Уличенные в нарушении данных правил женщины будут подвергаться публичной порке, выстриганию волос и вываливанию в смоле и в перьях.
12. О запрещении женщинам ездить на велосипедах.
13. О восстановлении буквы "ъ" в русском алфавите.
Было много всяких других указов: о порядке хлебопашества, о введении в армии новых чинов и званий, о запрещении западных танцев и много чего еще - я, к сожалению, запомнил не все".
Ха-ха то оно, конечно, ха-ха,
========================================
Многие вспоминают историю с Солженицыным.
Дело в том, что когда Войнович приехал в эмиграцию, он рассчитывал первым делом объехать издательства и получить с них гонорары за все многочисленные издания его книг, которые там вышли. И если англоязычные издательства что-то выплатили, то с русскими оказалось всё не так просто.
Юлили, врали, отводили глаза.
Юрист, которому Войнович в свое время поручил какие-то гонорары аккумулировать у себя, тоже ушел в несознанку.
Особенно хорошо нажился на Войновиче Никита Струве: его издательство YMCA-Press не только выпустило огромным тиражом "Чонкина", но и бойко торговало правами на переводы.
Владимир Николаевич сгоряча заявил Струве, что подаст на него в суд.
Дальнейшее приведем со слов самого Войновича:
"...И вдруг звонит мне в Германию Юрий Штейн. Который считается родственником Солженицына, поскольку его жена Вероника Туркина приходится бывшей жене Солженицына Наталье Решетовской двоюродной сестрой.
- Слушай, я тут был у Исаича в Вермонте, а к нему как раз приехал Струве и жаловался на тебя, что ты собираешься подать на него в суд.
Так вот Исаич просил меня передать тебе его мнение.
Он мне его продиктовал и хочет, чтобы ты его записал.
У тебя карандаш и бумага есть? Записывай.
Я сказал: "записываю", хотя делать этого не собирался.
О чем потом пожалел. Все-таки документ следовало бы сохранить в подлинном виде.
Но я не записал и воспроизвожу по памяти.
Послание никакого обращения не содержало.
Ни имени-отчества, ни просто имени и уж, конечно, принятого эпитета вроде "дорогой" или "уважаемый", а начиналось прямо со слова "стыдно".
"Стыдно русскому писателю судиться с издателем из-за гонораров". И что-то еще в этом духе, кратко, грубо и выразительно...
- А у тебя есть бумага и карандаш? - спросил я вкрадчиво Штейна.
- Есть! - отозвался он по-военному.
- Тогда запиши мой ответ. Приготовился?
- Приготовился.
- Пиши...
Мой ответ был тоже кратким и очень невежливым. Меня потом некоторые люди спрашивали, как же это я посмел? А вот так и посмел".
Если не ошибаюсь, ответ Войновича Солженицыну был таким: "Иди на хуй!"
Если я в каком-то слове тут ошибся, литературоведы меня поправят.
Потом вышла книга В.Войновича "Москва 2042" и все, конечно, узнали в Сим Симыче Карнавалове Солженицына.
В диссидентских кругах, еще вчера вполне дружественных, на Войновича обрушился просто вал критики.
Даже такие умные люди, как мать и дочь Чуковские, обвинили его в том, что он написал "Москву 2042" специально, чтобы отомстить за "Стыдно русскому писателю..."
Войновичу вдогонку даже пришлось целую книгу писать, объясняя свое отношение к Солженицыну и что нельзя искать у персонажа литературного произведения стопроцентный прототип.
Кстати, в этой книге он пишет, что американская организация "Интернейшнл Литерари Сентер", созданная специально для закупки и распространения книг, запрещенных в Советском Союзе, отказалась распространять "Москву 2042", потому что в ней - пародия на Солженицына.
Однако я был в Нью-Йорке на складе этого "Интернейшнл Литерари Сентер", и мне "Москву 2042" собственноручно выдала работавшая там жена упомянутого выше Юрия Штейна. Издательство "Ардис".
Кисо обиделось или мнение Солжи на тему "Москвы-2042" Войновича. ("Угодило зернышко промеж двух жерновов" 1987 года ("Новый мир" No4, 2001) Попробуйте прочитать это вслух:
"В прошлом Войновича - сверкающее разоблачение соседа по квартире, оттягавшего у него половину клозета, - дуплет! - сразу и отомстил и Золотой Фонд русской литературы.
Впрочем, Войнович хотя и очень зол на меня, и это прорывается даже в прямых репликах, но он все-таки не Флегон.
Книга о будущем Советского Союза повторяет Оруэлла робко, и советский мир подан не смешно - но неплоха небрежность повествования в сочетании с динамичным сюжетом. Кое-где она и весела, забавно видеть свое смешное и в самой злой карикатуре...
Да вот недотяг: не нашлось у Войновича самостоятельной живой находки, покатил все в том же гремливом шарабане: что я страшно-ужасный вождь нависающего над миром русского национализма.
В резких сатирических чертах обсмеяна наша замкнутая вермонтская жизнь, что ж, посмеемся вместе, хотя обуродил меня за край.
Что Войновичу удалось - это создать у читателей иллюзию, что он таки был у меня в Вермонте, пишет с натуры, - кто ж искуражится сочинять такое от копыт и до перышек?"
Войнович обнародовал своё письмо к «Светочке дорогой» - жене нашего, понимаете ли, Премьера Медведева – Светлане Владимировне.
Вкратце его едкое и местами даже желчное послание, расцвеченное всякими словесными прибамбасами, на которые так горазд престарелый литератор, заключается в последней фразе:
«Если Вам впредь захочется выразить кому-то письменно хорошее или плохое свое отношение, обращайтесь к нему как частное лицо, пишите от себя лично, но ни в коем случае не от инстанции, в которой не состоите».
Дело в том, что супруга Дмитрия Анатольевича имела неосторожность изложить свою эпистолу на правительственном бланке и отправить её по адресу в казённом конверте.
Сие обстоятельство сильно, видать, задело Войновича, и он решил публично не то, чтобы выпороть, но так, предметно проучить сиятельную даму хорошим манерам. А чего, он же инженер человеческих душ, ему можно…
По этому поводу один еврейский сайт, выставивший письмо, добавил следующее: «Войнович, недавно отметивший 85-летие, конечно, не ждал от российских властей почестей, сравнимых с теми, которыми был одарён справивший 80-летие Иосиф Кобзон. Да, собственно, и вообще никаких не ждал».
Ой, разлюбезные, только не надо нам мозги пудрить: он не ждал!
Что б я так жил, как он не ждал!
Обнародовав своё письмо, обиженный до глубины души «неисправимо плохой патриот» - так сам себя Владимир Николаевич величает - лишний раз железно подтвердил, что он ничем не отличается от героя своей же повести «Шапка» - Фимы Рахлина.
Тот был недоволен головным убором из «кота домашнего, средней пушистости», а наш герой втуне возмущён письмом премьерши.
Ему, видать, хотелось заполучить «шапку из кролика, сурка, ондатры, а то даже и пыжиковую»!
То есть, быть поздравленным Премьером или даже самим Президентом.
Осмелюсь утверждать, что принципиальность у Войновича развилась после того, как на него наехала Советская власть.
Он был до мозга костей шестидесятником, а значит при всем стремлении к свободе, справедливости, правде - допускал свое существование внутри системы и по правилам системы.
Первые повести Войновича, как и Аксенова, - бодрый соцреализм. "Возьмемся за руки друзья..."
А в 1972 году Войнович издал в серии "Пламенные революционеры" роман о Вере Фигнер, террористке, участнице двух покушений на Александра II.
Она там у него весьма положительный персонаж.
При этом "Чонкин" уже был написан, что характерно.
Из своих автобиографических писаний Войнович предстает тоже весьма неприятной фигурой - всё время сводит с кем-то счеты...
Советский писатель средней руки.
И редкостный кляузник по жизни
Знаменитая "Шапка", она же "Кот домашний какой-то пушистости" - местами смешно, но желчь портит сатиру и отравляет юмор.
Лучшие публицистические страницы Войновича написаны как ответ на очередную обиду, нанесенную ему Советской властью.
Но обида на СССР росла, а вместе с ней рос соблазн укоризны.
С обидой писатель волен поступать по-разному.
Он может ее превратить, извиняюсь за Шекспира, "into something rich and strange", в нечто нечеловеческое, и тогда мы получим "Божественную Комедию" Данте.
А можно поступить так, как поступил Войнович, то есть оставить ее такой какая она есть, мелкой, ситуативной, чисто человеческой, имеющей адресата.
Не выдали шапку, не дали квартиру, отказали в публикации - Войнович начал сатирически сердиться.
И уже не было желания измерять натуры мерзавцев - нужно было поскорее свести с ними счеты, вооружившись художественными приемами.
В ранних текстах он еще как-то пытался направить свою обиду на человеческую природу, в целом,
а потом заторопился, захотел сладкой мести
- взял да и направил ее на конкретных советских типажей, начальников, стукачей, солдат, на своего брата-писателя.
В итоге он рос как писатель.
Образы делались сильнее, ярче, еще сильнее, еще ярче, пока не превратились в застывшие плоские гротески.
Это выглядело поучительно, талантливо, смешно и главное - эффектно.
Но также плоско, приблизительно, а порой и пОшло.
Постепенно яркость потухла и остались голые схемы.
Все становилось, вторичным, скучным.
Войнович давал интервью, одни и те же, где была укоризна, такая сладостная, где он муссировал прежние обиды, обличал давно забытые тени.
Острота его текстов стачивалась, он эпигонски воспроизводил сам себя, замкнувшись в своем гротескном мире, в то время как жизнь текла своим чередом, и его проблемы уже не были моими.
Он куда-то исчез, пропал.
И снова вышел на сцену, когда появился новый повод для обид.
На сей раз его не устраивали нынешние власти.
Я за него даже порадовался - человеку хотя бы есть, чем жить.
Войнович был, конечно же, человеком ангажированным. В 90-е годы с ним произошло то, что и со многими другими.
Человек "правильной тусовки" победил в нём наблюдательного сатирика
Прежде всего, в тогдашней газетной публицистике.
Лично я никогда не прощу ему рецензию на фильм Говорухина "Ворошиловский стрелок" (под названием "Гимн самосуду"), а особенно - финальное моралите: "Жаль девочку? Да не очень!".
Что если бы на месте той самой девочки оказалась дочь автора статьи? (В тот момент я ему этого про себя искренне пожелал.)
Бессовестно писать о чужом ребёнке так, как это делает Войнович
А назначил Войнович девочку "крайней" лишь потому, что считает её классово чуждой. Свою дочь он бы в аналогичной ситуации "крайними" бы не назначил.
Скорее всего, он просто не любил людей «низкого сословия» - и в этом вся причина.
Особенно меня восхитило место в мемуарах Аксенова, где он рассказывает, как пытался улететь с Сахалина.
Билетов не было, он позвонил Аджубею, тот позвонил еще куда-то...
В итоге с ближайшего самолета сняли пассажира, и вместо него полетел Аксенов.
Упомянуто мимоходом, как само собой разумеющееся..
Был такой шестидесятник/семидесятник Гелий Рябов который написал сценарии для таких телефильмов как «Рождённая революцией» и «Государственная граница», а сам втихую искал могилу Романовых
А когда Родина их коммунизмом не обеспечила- любовь превратилась в ненависть по принципу "поматросил, гад, и бросил".
Они долго сражались с СССР, СССР рухнул, но из его обломков выползло нечто гораздо более отвратительное (для них).
В 2002 г. он выпустил книгу о Солженицыне «Портрет на фоне мифа».
В целом она верная, местами очень точная, напоминает постановление ЦК 1956 г. «О преодолении культа личности и его последствий» - было видно, что «кумирство» Карнавалова по-прежнему Войновича раздражает, культ бесит.
Однако проблема была в том, что к 2002 г. Солженицын сам по себе всем надоел своей претенциозностью и дидактической манерой говорить банальности, «Красное колесо» оказалось нечитаемым, к тому же ему сильно подгадила любовь президентов – и № 1, и особенно № 2, и оттого читать скучные объяснения того, как, когда и почему он надоел и чем именно – было скучно.
Фразы типа: «возвращение было обставлено безвкусно» - воспринимались как автокомментарий к образу Карнавалова, триумфально въехавшего в Москву на белом коне Глагол.
Войнович напоминал, что оказался прав, - в этом и заключался смысл портрета Солженицына.
В общем книгу заметили, но было очевидно, что она тривиальна.
Кричать: «А король голый!» после того, как это всем давно стало ясно, да к тому же еще и немного жалко старенького голого короля - такой трюк не сработал
Двойные стандарты, мессианские амбиции при совсем неаскетичном образе жизни, отсутствие необходимой большому писателю самоиронии — фанаты Солженицына опознали любимого прозаика еще в Сим Симыче Карнавалове из «Москвы 2042»:
так Войнович почувствовал себя парией в кругу людей, которых считал единомышленниками, — например, Лидии и Елены Чуковских.
В «Портрете на фоне мифа» есть их письма: обвинения в кощунстве,
неразличение факта, «реального», и вымысла, «искусства»,
перенос этических («он-же-сидел») суждений на эстетические,
— а ведь мы привыкли считать все это новоделом 2010-х или, по крайней мере, излюбленной риторикой «врагов свободы».
Войнович испытывает ко всякому властному, не знающему сомнений слову подозрение, и Солженицын с его темпераментом проповедника, конечно, идеальная в этом смысле мишень: еще и евреев — судя по некоторым местам в «ГУЛАГе» и поздним статьям — «как-то не очень».
Войнович не кичится здоровьем, не уверяет, что его рукой водит бог, и не рекомендует, как нам обустроить Россию; но и он творит миф — о плодовитых 1960-х и никчемных 1990-х, беспросветном «очеркисте» Шаламове, собственном, наконец, бесстрашии: высадил из такси сталиниста, с риском для свободы распространял самиздат, помогал Сахаровым.
Это и портрет Войновича тоже — и тоже пребывающий в сложных отношениях с его публичным образом. Так становится повествователь — героем, а разоблачение — признанием. В зазеркалье им двоим явно будет о чем поговорить.
При этом заметных художественных произведений Войновича после 2000 г. так и не появилось: запал иссяк, энергия противостояния кончилась, потому что Войнович относится к той ветви советской диссидентской литературы, которая энергией запасалась именно от репрессий власти.
Но теперь не отнимают ни квартиру, ни гражданство, ни свободу, ни жизнь, бороться не с кем, нет событий-стимулов, любую критику власть просто игнорирует, с писателей переключившись на олигархов.
Советский писатель-диссидент в таких условиях может только тлеть, почивать на лаврах и переиздавать старое, чем Войнович и занимался все нулевые годы. Занялся самодеятельной живописью – она ужасна, хотя из вежливости корреспонденты восхищаются.
Наверное, потому так грустны глаза Войновича, которого снимало ТВ к 80-летию: он понимает, что его век умер раньше, чем он, а он пережил себя как писателя
Войнович давным-давно кончился как писатель. Кстати, вовсе не потому, что он отдал все творческие силы борьбе с советской властью, а просто на него, как и практически на всех "русских-советских" художников, в конце 80-х годов обрушился творческий кризис, из которого никто из них выбраться так и не смог, тем более, что затем их накрыло взрывной волной от крушения Советского Союза.
Они даже могли одобрять эту катастрофу, ликовать по ее поводу, но перестали быть творческими единицами.
Вторичной, реактивной.
Он исчез, а они ничего не умеют, кроме как реагировать на него.
========================================
Как ни странно, очень совпадает с тем, что он сам очень давно написал...
Все то, что было молодым,
Стареет. Может статься,
Умру почтенным и седым
И поглупевшим старцем.
Меня на кладбище снесут
И - все равно не слышу-
Немало слов произнесут,
И до небес превознесут,
И в классики запишут.
И назовут за томом том,
Что написал для вас я...
Что ж, слава - дым, но дело в том,
Что к нам она всегда потом...
Но почему всегда потом
И никогда авансом?
Когда умру я в нужный срок,
Жалеть меня не смейте.
Я, может, сделал все, что мог,
За много лет до смерти.
Но если завтра попаду
Под колесо машины,
А то и вовсе упаду
Без видимой причины,
То неужели в день такой
Не пожалеют люди,
Что ненаписанное мной
Написано не будет?
17 июля 1981 года, Мюнхен
"Моим читателям придется сдавать в макулатуру по 20 кг. Ваших сочинений, чтобы получить талон на одну книгу о солдате Чонкине".
Чувак не понял ,что отзеркаливает тексты Брежнева.
Интересно, что Войнович в 1981 году думал ,что в освобожедной России сохранится сбор макулатуры на дефицитные книги.
Когда умерла Ирина Даниловна, Войнович необъяснимо для многих вскоре женился на вдове брежневского пропагандиста-международника Томаса Колесниченко, корреспондента "Правды" в США. Она его и похоронит, потому что больше в России у него никого не осталось.