marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Categories:

Солженицын. Как нам обустроить Россию

«Как нам обустроить Россию» явился своевременно и в естественном порядке — сначала молния, а затем гром.
От него и осталось впечатление чего-то всеобъемлющего и громокипящего, не поддающегося ясному и сжатому пересказу.

Сейчас уже и не припомнить, что в них было, в памяти осталось лишь собственное ощущение: так их, режь правду-матку!
Отчего впоследствии я с большим почтением выслушивал сетования почитателей Солженицына, что если бы, де, его послушали, то все пошло бы гораздо лучше: стало быть, сумели его понять истинно умные головы!
Попробую же перечитать этот памфлет сегодня.

Солженицын начал с вопроса: «А как будет с нациями? в каких географических границах мы будем лечиться или умирать?»

Но как же он отвечает на этот вопрос?

«Надо безотложно, громко, четко объявить: три прибалтийских республики, три закавказских республики, четыре среднеазиатских, да и Молдавия, если ее к Румынии больше тянет, эти одиннадцать — да! — НЕПРЕМЕННО И БЕСПОВОРОТНО будут отделены».

Казахстан, правда, излишне раздут, поэтому его «русский север» должен отойти к России.

Теперь-то мы понимаем, что подобные «отходы» осуществляются лишь военным путем,
а Солженицын уповал на некое мирное сотрудничество неких экспертов
— как будто не догадываясь, что тот политик, который уступит хотя бы пядь «родной земли»,
навеки даст своим конкурентам возможность клеймить его предателем.

Такие решения по силам лишь сверхавторитетным вождям, да и то под давлением неодолимых обстоятельств, понятных даже «простому человеку».
Который в тот момент никаких таких обстоятельств не видел.

Ну, а «Слово к украинцам и белорусам» еще более наивно:


«Да народ наш и разделялся на три ветви лишь по грозной беде монгольского нашествия да польской колонизации.
Это все — придуманная невдавне фальшь, что чуть не с IX века существовал особый украинский народ с особым не-русским языком.
Мы все вместе истекли из драгоценного Киева, "откуду русская земля стала есть", по летописи Нестора, откуда и засветило нам христианство.
Одни и те же князья правили нами: Ярослав Мудрый разделял между сыновьями Киев, Новгород и все протяжение от Чернигова до Рязани, Мурома и Белоозера;
Владимир Мономах был одновременно и киевский князь и ростово-суздальский; и такое же единство в служении митрополитов.
Народ Киевской Руси и создал Московское государство. В Литве и Польше белорусы и малороссы сознавали себя русскими и боролись против ополяченья и окатоличенья. Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем как ВОССОЕДИНЕНИЕ».


Что, если бы какой-то патетический американец воззвал к англичанам и австралийцам с призывом воссоединиться?
Мы, де, и происходим из единого корня, и говорим на одном и том же языке…
Или Испания с Португалией предложили это Латинской Америке, если не друг другу?
Им ответили бы, что с тех пор возникли новые народы с собственной историей, причем не той, какой она выглядит со стороны, ибо каждый народ руководствуется не научной, а воодушевляющей историей, только и могущей защитить представителей этого народа от страха мизерности, который и заставляет людей объединяться в нации.
И то, что в нашей общей истории нам представляется объединяющим, в их воодушевляющей версии может оказаться главным поводом для разъединения.

«И вместе перенеся от коммунистов общую кнуто-расстрельную коллективизацию, — спрашивает Солженицын, — неужели мы этими кровными страданиями не соединены?»
Но мы-то уже знаем, что именно «голодомор» служит на Украине одним из важнейших пунктов антироссийской пропаганды…
«Сегодня отделять Украину — значит резать через миллионы семей и людей», — предостерегает Солженицын,
хотя отделять и другие им намеченные республики тоже означает резать через миллионы людей и семей
— впрочем, о тех миллионах позаботятся всемогущие и великодушные эксперты.

Да и Солженицын о них помнит: «Каждое новосозданное государство должно дать четкие гарантии прав меньшинств».
Забыл он лишь о том, что любые выданные гарантии сильное большинство, гласно или негласно, тут же заберет обратно, когда найдет это выгодным.
Слабым всюду живется не очень сладко…
И в советской империи предзакатного периода жилось отнюдь не хуже, чем сегодня в большинстве новосозданных национальных государств.

Худой мир тогдашних межнациональных отношений представлялся Солженицыну чем-то запущенным, запутанным и мерзким
исключительно потому,
что советский период он оценивал по худшим его проявлениям,
а дореволюционный по лучшим:

«За три четверти века — при вдолбляемой нам и прогрохоченной "социалистической дружбе народов" — коммунистическая власть столько запустила, запутала и намерзила в отношениях между этими народами, что уже и путей не видно, как нам бы вернуться к тому, с прискорбным исключением, спокойному сожитию наций, тому даже дремотному неразличению наций, какое было почти достигнуто в последние десятилетия предреволюционной России».

Предреволюционный период был периодом закипающих национально-освободительных движений, с которыми власть пыталась бороться принудительной русификацией, стараясь превратить империю в национальное государство, но виднейший идеолог сионизма Жаботинский уже тогда предрекал, что всем национальным провинциям рано или поздно предстоит отпасть и даже на Украине русские острова городов будут поглощены поднявшимся крестьянским морем.

А вот поздняя советская власть придерживалась как раз имперской политики: старалась управлять национальными окраинами руками их собственных элит, хранила декорации независимых национальных культур (и сильные культуры — прибалтийские, закавказские — чувствовали себя, пожалуй, и посвободнее, чем русская).
При этом лояльность наиболее энергичных и честолюбивых представителей национальных меньшинств покупалась тем, что им открывался путь в имперскую элиту.
Этот мудрый принцип нарушался наиболее заметным образом в отношении евреев — пробудив и наделавшее наибольшего шума недовольство.
И, тем не менее, национальную политику советской империи можно назвать сравнительно успешной.
Разумеется, никакой дружбы народов никогда не было, нет и не будет: дружить могут люди разных национальностей, но народы никогда, — если народы хотя бы не режут друг друга, уже и за это их укротителям нужно сказать спасибо.

А Солженицын собирался укротить тигров межнациональной конкуренции (самой непримиримой — конкуренции воодушевляющих иллюзий!) какими-то бумажками, «четкими гарантиями»…

Чувствуя слабость своей позиции, Солженицын начинает взывать к неким высшим мотивам: пришел крайний час искать более высокие формы государственности, основанные не только на эгоизме, но и на сочувствии, не гнаться лишь за ИНТЕРЕСАМИ, упуская не то что Божью справедливость, но самую умеренную нравственность.
Но какая сила заставит людей отказаться от их интересов — прежде всего психологических, которые и объединяют людей в нации?
«Уже кажется: только вмешательство Неба может нас спасти».

«Но не посылается Чудо тем, кто не силится ему навстречу».
Искать спасительного Чуда не для торжества над конкурентами, а для мира с ними — это уже само по себе было бы чудом.

Какие чудесные силы должны и ввести в России частную собственность,
и не допустить «напор собственности и корысти — до социального зла, разрушающего здоровье общества»,
то есть какие силы должны помешать сильным эксплуатировать слабых

— на этом неприятном вопросе Солженицын не останавливается,

тем более что единственными в тот момент хоть сколько-нибудь организованными силами были ненавистные ему КПСС и КГБ.
Которые, не помню, сделали ли на рубеже 90-х хоть один необратимо решительный шаг — похоже, мы этими страшными «органами» больше запугивали себя сами.

Откуда возьмется всеисцеляющее САМООГРАНИЧЕНИЕ людей, в чьей природе стремиться к расширению своих возможностей?
Солженицын уповает на некие спасительные «низы» — «и здесь, как и во многом, наш путь выздоровления – с н_и_з_о_в».
Но если под низами понимать малые коллективы и небольшие территориальные образования, то групповой эгоизм им присущ ничуть не менее, чем целым государствам.
Если не более, поскольку их ИНТЕРЕСЫ нагляднее для каждого.

А нужно еще спасать и семью, и школу, и библиотеки, то есть общественная нравственность должна прийти на помощь именно тем институтам, которые сами ее и порождают.
«А вот спорт, да в расчете на всемирную славу, никак не должен финансироваться государством, но — сколько сами соберут».
Хотя именно национальный спорт мирового уровня как и всякое явление, увеличивающее восхищение человеком, очень мощно служит сплочению нации.

Солженицын как будто и сознает неконструктивность своих политических рецептов:
«Если в самих людях нет справедливости и честности — то это проявится при любом строе».
Разумеется, если бы люди были ангелами, им были бы не нужны законы.
А вот как обустроить далеко не ангелов?
И тут у Солженицына отыскиваются лишь стандартные заклинания: о_ч_и_щ_е_н_и_е, слово СОБСТВЕННОГО раскаяния…

То есть нужны движения души, присущие людям совестливым, тогда как проблема заключается в обуздании бессовестных.
Для противостояния которым и люди среднего нравственного уровня начинают считать совесть непосильной и неуместной обузой.
В итоге нравственность должна породить самое себя.
Обычные же политические инструменты — партии, профсоюзы — все это эгоистические корпорации.
Остается только укорять единственную организацию, чья миссия печись не о земном:
«Оживление смелости мало коснулось православной иерархии.
(И во дни всеобщей нищеты надо же отказаться от признаков богатства, которыми соблазняет власть.)»;
«Явить бы и теперь, по завету Христа, пример бесстрашия — и не только к государству, но и к обществу, и к жгучим бедам дня, и к себе самой».

В сущности говоря, почти тридцать лет назад, когда глас Солженицына прозвучал на земле, а не за облаками, в России появилась новая партия из одного человека, сразу же объявившего себя противником каких бы то ни было партий.
Среди царства грез о спасительной многопартийности это звучало, звучало…

"Партия" — значит ЧАСТЬ.
Разделиться нам на партии — значит разделиться на части. Партия как часть народа — кому же противостоит? Очевидно — остальному народу, не пошедшему за ней. Каждая партия старается прежде всего не для всей нации, а для себя и своих».


Солженицын ощущал себя единственным истинным заступником народа, тоже единого и неделимого.

Сам он «старался», разумеется, не для себя и своих — «своих» у него не было: он противостоял всем реальным политическим силам.
Коммунистов он ненавидел пламенно, а «демократов» не без оснований подозревал в групповом эгоизме или как минимум самоупоении.
Служа в своем воображении по-видимому тем низам, которые не способны ни целенаправленно бороться за свои нужды, ни даже отчетливо формулировать свои требования в виде политических программ.

Да это для Солженицына и не так уж важно:

«Политическая жизнь — совсем не главный вид жизни человека, политика — совсем не желанное занятие для большинства. Чем размашистей идет в стране политическая жизнь — тем более утрачивается душевная. Политика не должна поглощать духовные силы и творческий досуг народа».

Но открыть простор или даже пробудить духовные силы народа и обеспечить его творческий досуг должна все-таки политика?
Или что-то другое?
Из призыва «Как нам обустроить Россию» легче понять то, как нам ее не нужно обустраивать, чем то, как нужно.
Что не нужно: не нужно удерживать Советский Союз — все равно развалится (это 90-й год!), нету сил на Империю — и не надо:
«Не к широте Державы мы должны стремиться, а к ясности нашего духа в остатке ее»,
«Могла же Япония примириться, отказаться и от международной миссии и от заманчивых политических авантюр — и сразу расцвела»
.

Я думаю, даже самые суровые наши прокуроры согласятся, что если Россия и не достигла идеальной скромности по части миссионерства и авантюризма, то сделала огромный шаг в этом направлении.

Так почему же он не сделался хотя бы крошечным шагом еще и по направлению к расцвету?
Почему коэффициент полезного действия оказался столь жалким — до неуловимости?
Может быть, скромность — лекарство международного, а не только внутреннего употребления?

«А до каких пор и зачем нам выдувать все новые, новые виды наступательного оружия?
да всеокеанский военный флот?
Планету захватывать?
А это все — уже сотни миллиардов в год.
И это тоже надо отрубить — в одночас.
Может подождать — и Космос».


Насчет Космоса вопрос отдельный, зато насчет наступательного оружия звучит завлекательно.
Только хотелось бы узнать: может ли армия выполнять оборонительную, профилактическую функцию, не обладая наступательным потенциалом?

По Солженицыну, нам многого не нужно: не нужно гордиться, не нужно надеяться на иностранный капитал, не нужно допускать крупной земельной собственности и вообще такой собственности, которая позволяла бы подавлять других, а также справедливость и нравственность — при том, что «независимого гражданина не может быть без частной собственности».

А если независимый гражданин сам попирает справедливость и нравственность?

Тогда остается лишь вздохнуть:
«Если в нации иссякли духовные силы — никакое наилучшее государственное устройство и никакое промышленное развитие не спасет ее от смерти, с гнилым дуплом дерево не стоит. Среди всех возможных свобод — на первое место все равно выйдет свобода бессовестности».

Но откуда возьмутся духовные силы — вопрос остается открытым.
Кто допустит «хорошую» собственность и зажмет «плохую», тоже не слишком ясно.
Ясно только, что свободные выборы автоматически к этому не ведут:

«Достоевский считал всеобщее-равное голосование "самым нелепым изобретением XIX века". Во всяком случае, оно — не закон Ньютона, и в свойствах его разрешительно и усумниться».

Тем не менее:
«Из высказанных выше критических замечаний о современной демократии вовсе не следует, что будущему Российскому Союзу демократия не нужна.
О ч е н ь н у ж н а.
Но при полной неготовности нашего народа к сложной демократической жизни — она должна постепенно, терпеливо и прочно строиться СНИЗУ, а не просто возглашаться громковещательно и стремительно сверху, сразу во всем объеме и шири».



Строиться снизу…
Но КЕМ строиться?
Кто тот строитель чудотворный, обладающий мудростью, терпением и силой, способной удержать неподготовленный народ в созидательных берегах?

«Все указанные недостатки почти никак не относятся к демократии малых пространств: небольшого города, поселка, станицы, волости (группа деревень) и в пределе уезда (района).
Только в таком объеме люди безошибочно смогут определить избранцев, хорошо известных им и по деловым способностям и по душевным качествам.
Здесь — не удержатся ложные репутации, здесь не поможет обманное красноречие или партийные рекомендации».


Это, пожалуй, единственное, что напоминает практическую расшифровку общего рецепта: «Наш путь выздоровления – с н и з о в». «В здоровое время у местных сил — большая жажда деятельности, и ей должен быть открыт самый широкий простор».
Кем открыт?
И как быть в нездоровое время?
Как может государство опираться на силу, которая сама нуждается в опеке?
И поглощена исключительно местными проблемами?
Многолетний опыт муниципальных выборов показал, что интереса к ним у населения гораздо меньше, чем к выборам общенациональным, а жулья выбирается едва ли не больше.

Дух и единство народа пробуждаются единством исторических задач, таких, как, скажем, завоевание Космоса, а не благоустройством разрозненных малых пространств.
Их обустройство дело бесспорно очень важное, но к духовной деятельности национального масштаба имеющее отношение весьма отдаленное.

И тут раскаяние и самоограничение, извлеченные Солженицыным «Из-под глыб» 1973 года, окончательно превращаются в средство практического обустройства:
«Западную Германию наполнило облако раскаяния — прежде, чем там наступил экономический расцвет»;
«Устойчивое общество может быть достигнуто не на равенстве сопротивлений — но на сознательном самоограничении: на том, что мы всегда обязаны уступать нравственной справедливости».


Самоограничение — от чего оно только не лечит, восклицает Солженицын в другом своем бестселлере «Двести лет вместе».

Я могу сказать, от чего оно не лечит — от низкой самооценки, являющейся тормозом всякой сколько-нибудь рискованной деятельности, от чувства бессилия и безнадежности, являющихся причиной «безуемного пьянства», упадка инициативы и даже в значительной степени коррупции, в которой массы менее повинны в основном лишь в силу своих малых возможностей.

Человеку не дано ограничить самого себя точно так же, как поднять себя за волосы.
Человеку дано лишь отказываться от худшего в пользу лучшего.
И раскаяние — ощущение, что упустил лучшее в погоне за худшим — может явиться только к проигравшему.
А если у него нет лучшей альтернативы, он неизбежно будет довольствоваться тем, что есть.

Из немцев, действительно творивших кошмарные преступления, не покаялся решительно никто.
Каяться начали только те, кто в сущности был ни в чем не виноват.
Но и тогда они отказывались от худшего в пользу лучшего — отказывались от поражения и звания извергов рода человеческого в пользу звания скромных мирных тружеников.

Я их не осуждаю — так поступают все.
Святой отказывается от стяжательства в пользу Царствия небесного, благородный человек отказывается от взятки в пользу красивого образа себя.

Сам Солженицын отказался от успешной советской карьеры ради неизмеримо более воодушевляющей миссии народного заступника и борца с красной чумой — а чем он предлагает воодушевляться рядовому российскому гражданину?
Сметать с улиц сор?
Полезный труд.
Но даже самый маленький человек — все-таки тоже человек, он тоже нуждается в психологической защите от чувства мизерности и бренности.

Интересный народ — народные заступники:
себе для самоутешения избирают высокую историческую миссию,
а своим подзащитным оставляют обустройство собственного двора.

А кроме как состязательностью экзистенциальная тоска так таки ничем не лечится? Полдня XXI не будет, навсегда - одни только хищные вещи?
Страх мизерности лечится победами.
Но как оценить масштаб побед, как не через то, что другим недоступно?
ничего подобного, кроме национальной принадлежности, сегодняшний безрелигиозный мир предложить не может
Для единства необходимо противостояние чему-то. Природе?
Но она явно неизмеримо сильнее.
Остается состязаться с себе подобными.


https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=674845142870640&id=100010354814297
===========================




Конечно, ошибаются все. Но не все убеждены в своей правоте, в способности указывать путь десяткам миллионов людей.
А вот будут ли спорить о его произведениях, не знаю.
Пока что не очень.
И даже не представляю, какие вопросы к нему будут через 50 лет.

У большинства уже сейчас к нему нет никаких вопросов.

"Один день Ивана Денисовича" был для меня потрясающим открытием.
"Как нам обустроить Россию" - вопиющей и опасной маниловщиной.

маниловщина - решать территориальные споры через экспертные мнения, самоограничение превращать в политическую силу.
Право на отделение в реальности покупается только кровью или угрозой пролития оной.
Все остальное - размах притязаний на непонятно что.
Поговорка есть - замах рублевый, а удар слабый.

Смешно, но из "Как нам обустроить..." я запомнила только смешное "мягкое подбрюшье"!

остальное в университете пыталась читать (передавали по комнатам самиздатовское),
скучно до невозможности, злобно, тоскливо,
не смогла осилить до конца ничего.

может, это была правда, но я поверить не смогла - уж очень явно было все притянуто под его идеи, это не худ.литература, а политические статьи.

А я глотал в самозабвении - вот она, истинная правда!
Схематизм я заметил только много лет спустя.
как писатель он как будто всё время тужился-пыжился на кого-то быть похожим... прикид этот а ля Лев Толстой для завершенности образа. такое впечатление, что он постоянно пытался что-то мне продать)
Недописатель, недоисторик, недофилософ, недопророк
акции АИС были изрядно переоценены в конце 80-х - начале 90-х,
ну так и рынок идеологий тогда тоже был перегрет.
Его откровенная ревность к Сахарову и нарочитая отстранённость от
процессов в реальной жизни России оставляют его именно писателем, сумевшим угадать читательский запрос, конъюнктуру и выпустившего актуальный продукт.

Этим прожектом нанесен разрушительный удар по стране. Не только в плане самого предложения о развале, но и в форме, как это было сказано.
Значицца так. Украину и Белоруссию оставляем себе, остальные свободны. Северный Казахстан т
оже оставляем себе - это наше подбрюшье.ъ Такое простодушное хамство вызвало резкую центробежную реакцию в республиках, хотя до этого они особо и не рвались из Союза (см. референдум).
Вот он сказал - не нужно отрывать Украину от России, будет только хуже всем
Сказал: не нужно - и оскорбил украинцев, отказав им в звании самостоятельного народа. Это и есть утопизм - требование невозможного.

Солженицын и говорил, не нужно нам крови, слишком много её пролито в XX веке.
Он это говорил и делал то, что эту кровь приближало.
Уничтожать авторитет центральной власти и значит разваливать страну.
Отказаться от империи - какого еще призыва к развалу Вы хотите?

Он был свято убежден, что не согласиться с ним невозможно.

Вообще-то, лично для меня было бы лучше ничего не знать о нем: ограничиться «Иван Денисычем» и АГ- и всё!
Ну невозможно воспринимать его неистовую «пламенность» на фоне биографии.
Мне кажется, Войнович очень точно подметил гнилые точки, главной из которых, на мой взгляд, является отсутствие милосердия:
«Арестованный в конце войны офицер Солженицын заставил пленного немца (среди бесправных бесправнейшего) нести свой чемодан«, ну и далее по тексту...

В АИСе жило два человека - Учитель, он же Народный заступник, и Мститель, готовый положить мильен народу, чтобы только уничтожить заведение батьки усатого.
Он же мстил коммунизму за давно прошедшие ужасы, когда тот от дряхлости уже почти приобрел человеческое лицо - отомстил детям за грехи отцов.
По ветхозаветному.


Пока читаешь, ничего не нужно. А когда захочешь понять, откуда это взялось, приходится вглядываться в тот сор, из которого выросло дерево.

Но что до ощущения своего великого предназначения, то начать писать во глубине тысячелетнего Союза в надежде, что когда-то это раскопают будущие поколения...
Тут уже нужна кой-какая паранойка.
Еще до самых больших триумфов Федин его называл Мессией.


Только что перечитал последнюю книгу Воннегута.
"Многие из этих лишенных сердца нравственных уродов занимают сейчас большие посты в федеральном правительстве, будто бы они — самые настоящие лидеры, а не люди с поврежденной психикой.
И на них лежит боль
шая ответственность.
Они отвечают за коммуникации, за образование, так что мы с таким же успехом могли бы жить в оккупированной Польше.

Должно быть, им казалось, что с головой окунуть страну в бесконечные войны — это всего-навсего совершить решительный поступок.
Именно эта самая решительность и позволила столь большому числу нравственных уродов взлететь на такие высоты в корпорациях, а теперь еще и в правительстве.
Они готовы совершать подобное каждый божий день, и их невозможно напугать, потому что у них отсутствует чувство страха.
В отличие от нормальных людей они никогда ни в чем не сомневаются — просто потому, что им давно насрать на то, что будет завтра".

"Только законченные психи хотят стать президентом.
Так было всегда, даже когда я учился в школе.
Только те ученики, у которых был явный сдвиг по фазе, выставляли свои кандидатуры на пост президента класса".




А в последние годы мне было его просто жалко.
Это в последние годы его уединения на даче. Была видна его обида , что никому он стал неинтересен.
Вот тут и загрустил Александр Исаевич . И уж до конца ушёл в дачную эмиграцию

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=674845142870640&id=100010354814297

Tags: Солженицын
Subscribe
promo marss2 june 25, 2014 01:11 1
Buy for 10 tokens
"Фак, как быстро пролетело лето. Так много всего запланировала, но ни черта не успела ". Оставлю это тут, чтобы в сентябре не писать…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments