Солженицын. Как нам обустроить Россию
От него и осталось впечатление чего-то всеобъемлющего и громокипящего, не поддающегося ясному и сжатому пересказу.
Сейчас уже и не припомнить, что в них было, в памяти осталось лишь собственное ощущение: так их, режь правду-матку!
Отчего впоследствии я с большим почтением выслушивал сетования почитателей Солженицына, что если бы, де, его послушали, то все пошло бы гораздо лучше: стало быть, сумели его понять истинно умные головы!
Попробую же перечитать этот памфлет сегодня.
Солженицын начал с вопроса: «А как будет с нациями? в каких географических границах мы будем лечиться или умирать?»
Но как же он отвечает на этот вопрос?
«Надо безотложно, громко, четко объявить: три прибалтийских республики, три закавказских республики, четыре среднеазиатских, да и Молдавия, если ее к Румынии больше тянет, эти одиннадцать — да! — НЕПРЕМЕННО И БЕСПОВОРОТНО будут отделены».
Казахстан, правда, излишне раздут, поэтому его «русский север» должен отойти к России.
Теперь-то мы понимаем, что подобные «отходы» осуществляются лишь военным путем,
а Солженицын уповал на некое мирное сотрудничество неких экспертов
— как будто не догадываясь, что тот политик, который уступит хотя бы пядь «родной земли»,
навеки даст своим конкурентам возможность клеймить его предателем.
Такие решения по силам лишь сверхавторитетным вождям, да и то под давлением неодолимых обстоятельств, понятных даже «простому человеку».
Который в тот момент никаких таких обстоятельств не видел.
Ну, а «Слово к украинцам и белорусам» еще более наивно:
«Да народ наш и разделялся на три ветви лишь по грозной беде монгольского нашествия да польской колонизации.
Это все — придуманная невдавне фальшь, что чуть не с IX века существовал особый украинский народ с особым не-русским языком.
Мы все вместе истекли из драгоценного Киева, "откуду русская земля стала есть", по летописи Нестора, откуда и засветило нам христианство.
Одни и те же князья правили нами: Ярослав Мудрый разделял между сыновьями Киев, Новгород и все протяжение от Чернигова до Рязани, Мурома и Белоозера;
Владимир Мономах был одновременно и киевский князь и ростово-суздальский; и такое же единство в служении митрополитов.
Народ Киевской Руси и создал Московское государство. В Литве и Польше белорусы и малороссы сознавали себя русскими и боролись против ополяченья и окатоличенья. Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем как ВОССОЕДИНЕНИЕ».
Что, если бы какой-то патетический американец воззвал к англичанам и австралийцам с призывом воссоединиться?
Мы, де, и происходим из единого корня, и говорим на одном и том же языке…
Или Испания с Португалией предложили это Латинской Америке, если не друг другу?
Им ответили бы, что с тех пор возникли новые народы с собственной историей, причем не той, какой она выглядит со стороны, ибо каждый народ руководствуется не научной, а воодушевляющей историей, только и могущей защитить представителей этого народа от страха мизерности, который и заставляет людей объединяться в нации.
И то, что в нашей общей истории нам представляется объединяющим, в их воодушевляющей версии может оказаться главным поводом для разъединения.
«И вместе перенеся от коммунистов общую кнуто-расстрельную коллективизацию, — спрашивает Солженицын, — неужели мы этими кровными страданиями не соединены?»
Но мы-то уже знаем, что именно «голодомор» служит на Украине одним из важнейших пунктов антироссийской пропаганды…
«Сегодня отделять Украину — значит резать через миллионы семей и людей», — предостерегает Солженицын,
хотя отделять и другие им намеченные республики тоже означает резать через миллионы людей и семей
— впрочем, о тех миллионах позаботятся всемогущие и великодушные эксперты.
Да и Солженицын о них помнит: «Каждое новосозданное государство должно дать четкие гарантии прав меньшинств».
Забыл он лишь о том, что любые выданные гарантии сильное большинство, гласно или негласно, тут же заберет обратно, когда найдет это выгодным.
Слабым всюду живется не очень сладко…
И в советской империи предзакатного периода жилось отнюдь не хуже, чем сегодня в большинстве новосозданных национальных государств.
Худой мир тогдашних межнациональных отношений представлялся Солженицыну чем-то запущенным, запутанным и мерзким
исключительно потому,
что советский период он оценивал по худшим его проявлениям,
а дореволюционный по лучшим:
«За три четверти века — при вдолбляемой нам и прогрохоченной "социалистической дружбе народов" — коммунистическая власть столько запустила, запутала и намерзила в отношениях между этими народами, что уже и путей не видно, как нам бы вернуться к тому, с прискорбным исключением, спокойному сожитию наций, тому даже дремотному неразличению наций, какое было почти достигнуто в последние десятилетия предреволюционной России».
Предреволюционный период был периодом закипающих национально-освободительных движений, с которыми власть пыталась бороться принудительной русификацией, стараясь превратить империю в национальное государство, но виднейший идеолог сионизма Жаботинский уже тогда предрекал, что всем национальным провинциям рано или поздно предстоит отпасть и даже на Украине русские острова городов будут поглощены поднявшимся крестьянским морем.
А вот поздняя советская власть придерживалась как раз имперской политики: старалась управлять национальными окраинами руками их собственных элит, хранила декорации независимых национальных культур (и сильные культуры — прибалтийские, закавказские — чувствовали себя, пожалуй, и посвободнее, чем русская).
При этом лояльность наиболее энергичных и честолюбивых представителей национальных меньшинств покупалась тем, что им открывался путь в имперскую элиту.
Этот мудрый принцип нарушался наиболее заметным образом в отношении евреев — пробудив и наделавшее наибольшего шума недовольство.
И, тем не менее, национальную политику советской империи можно назвать сравнительно успешной.
Разумеется, никакой дружбы народов никогда не было, нет и не будет: дружить могут люди разных национальностей, но народы никогда, — если народы хотя бы не режут друг друга, уже и за это их укротителям нужно сказать спасибо.
А Солженицын собирался укротить тигров межнациональной конкуренции (самой непримиримой — конкуренции воодушевляющих иллюзий!) какими-то бумажками, «четкими гарантиями»…
...
Солженицын все воевал с ветряными мельницами коммунизма, который давно исчез
..
Антикоммунизм застил Солженицыну глаза, он не видел, что никакого коммунизма давно и в помине не осталось, что после 1953 года страна быстро менялась, и ничего общего со сталинскими временами не оставалось.
..
Чувствуя слабость своей позиции, Солженицын начинает взывать к неким высшим мотивам: пришел крайний час искать более высокие формы государственности, основанные не только на эгоизме, но и на сочувствии, не гнаться лишь за ИНТЕРЕСАМИ, упуская не то что Божью справедливость, но самую умеренную нравственность.
Но какая сила заставит людей отказаться от их интересов — прежде всего психологических, которые и объединяют людей в нации?
«Уже кажется: только вмешательство Неба может нас спасти».
«Но не посылается Чудо тем, кто не силится ему навстречу».
Искать спасительного Чуда не для торжества над конкурентами, а для мира с ними — это уже само по себе было бы чудом.
Какие чудесные силы должны и ввести в России частную собственность,
и не допустить «напор собственности и корысти — до социального зла, разрушающего здоровье общества»,
то есть какие силы должны помешать сильным эксплуатировать слабых
— на этом неприятном вопросе Солженицын не останавливается,
тем более что единственными в тот момент хоть сколько-нибудь организованными силами были ненавистные ему КПСС и КГБ.
Которые, не помню, сделали ли на рубеже 90-х хоть один необратимо решительный шаг — похоже, мы этими страшными «органами» больше запугивали себя сами.
Откуда возьмется всеисцеляющее САМООГРАНИЧЕНИЕ людей, в чьей природе стремиться к расширению своих возможностей?
Солженицын уповает на некие спасительные «низы» — «и здесь, как и во многом, наш путь выздоровления – с н_и_з_о_в».
Но если под низами понимать малые коллективы и небольшие территориальные образования, то групповой эгоизм им присущ ничуть не менее, чем целым государствам.
Если не более, поскольку их ИНТЕРЕСЫ нагляднее для каждого.
А нужно еще спасать и семью, и школу, и библиотеки, то есть общественная нравственность должна прийти на помощь именно тем институтам, которые сами ее и порождают.
«А вот спорт, да в расчете на всемирную славу, никак не должен финансироваться государством, но — сколько сами соберут».
Хотя именно национальный спорт мирового уровня как и всякое явление, увеличивающее восхищение человеком, очень мощно служит сплочению нации.
Солженицын как будто и сознает неконструктивность своих политических рецептов:
«Если в самих людях нет справедливости и честности — то это проявится при любом строе».
Разумеется, если бы люди были ангелами, им были бы не нужны законы.
А вот как обустроить далеко не ангелов?
И тут у Солженицына отыскиваются лишь стандартные заклинания: о_ч_и_щ_е_н_и_е, слово СОБСТВЕННОГО раскаяния…
То есть нужны движения души, присущие людям совестливым, тогда как проблема заключается в обуздании бессовестных.
Для противостояния которым и люди среднего нравственного уровня начинают считать совесть непосильной и неуместной обузой.
В итоге нравственность должна породить самое себя.
Обычные же политические инструменты — партии, профсоюзы — все это эгоистические корпорации.
Остается только укорять единственную организацию, чья миссия печись не о земном:
«Оживление смелости мало коснулось православной иерархии.
(И во дни всеобщей нищеты надо же отказаться от признаков богатства, которыми соблазняет власть.)»;
«Явить бы и теперь, по завету Христа, пример бесстрашия — и не только к государству, но и к обществу, и к жгучим бедам дня, и к себе самой».
В сущности говоря, почти тридцать лет назад, когда глас Солженицына прозвучал на земле, а не за облаками, в России появилась новая партия из одного человека, сразу же объявившего себя противником каких бы то ни было партий.
Среди царства грез о спасительной многопартийности это звучало, звучало…
"Партия" — значит ЧАСТЬ.
Разделиться нам на партии — значит разделиться на части. Партия как часть народа — кому же противостоит? Очевидно — остальному народу, не пошедшему за ней. Каждая партия старается прежде всего не для всей нации, а для себя и своих».
Солженицын ощущал себя единственным истинным заступником народа, тоже единого и неделимого.
Сам он «старался», разумеется, не для себя и своих — «своих» у него не было: он противостоял всем реальным политическим силам.
Коммунистов он ненавидел пламенно, а «демократов» не без оснований подозревал в групповом эгоизме или как минимум самоупоении.
Служа в своем воображении по-видимому тем низам, которые не способны ни целенаправленно бороться за свои нужды, ни даже отчетливо формулировать свои требования в виде политических программ.
Да это для Солженицына и не так уж важно:
«Политическая жизнь — совсем не главный вид жизни человека, политика — совсем не желанное занятие для большинства. Чем размашистей идет в стране политическая жизнь — тем более утрачивается душевная. Политика не должна поглощать духовные силы и творческий досуг народа».
Но открыть простор или даже пробудить духовные силы народа и обеспечить его творческий досуг должна все-таки политика?
Или что-то другое?
Из призыва «Как нам обустроить Россию» легче понять то, как нам ее не нужно обустраивать, чем то, как нужно.
Что не нужно: не нужно удерживать Советский Союз — все равно развалится (это 90-й год!), нету сил на Империю — и не надо:
«Не к широте Державы мы должны стремиться, а к ясности нашего духа в остатке ее»,
«Могла же Япония примириться, отказаться и от международной миссии и от заманчивых политических авантюр — и сразу расцвела».
Я думаю, даже самые суровые наши прокуроры согласятся, что если Россия и не достигла идеальной скромности по части миссионерства и авантюризма, то сделала огромный шаг в этом направлении.
Так почему же он не сделался хотя бы крошечным шагом еще и по направлению к расцвету?
Почему коэффициент полезного действия оказался столь жалким — до неуловимости?
Может быть, скромность — лекарство международного, а не только внутреннего употребления?
«А до каких пор и зачем нам выдувать все новые, новые виды наступательного оружия?
да всеокеанский военный флот?
Планету захватывать?
А это все — уже сотни миллиардов в год.
И это тоже надо отрубить — в одночас.
Может подождать — и Космос».
Насчет Космоса вопрос отдельный, зато насчет наступательного оружия звучит завлекательно.
Только хотелось бы узнать: может ли армия выполнять оборонительную, профилактическую функцию, не обладая наступательным потенциалом?
По Солженицыну, нам многого не нужно: не нужно гордиться, не нужно надеяться на иностранный капитал, не нужно допускать крупной земельной собственности и вообще такой собственности, которая позволяла бы подавлять других, а также справедливость и нравственность — при том, что «независимого гражданина не может быть без частной собственности».
А если независимый гражданин сам попирает справедливость и нравственность?
Тогда остается лишь вздохнуть:
«Если в нации иссякли духовные силы — никакое наилучшее государственное устройство и никакое промышленное развитие не спасет ее от смерти, с гнилым дуплом дерево не стоит. Среди всех возможных свобод — на первое место все равно выйдет свобода бессовестности».
Но откуда возьмутся духовные силы — вопрос остается открытым.
Кто допустит «хорошую» собственность и зажмет «плохую», тоже не слишком ясно.
Ясно только, что свободные выборы автоматически к этому не ведут:
«Достоевский считал всеобщее-равное голосование "самым нелепым изобретением XIX века". Во всяком случае, оно — не закон Ньютона, и в свойствах его разрешительно и усумниться».
Тем не менее:
«Из высказанных выше критических замечаний о современной демократии вовсе не следует, что будущему Российскому Союзу демократия не нужна.
О ч е н ь н у ж н а.
Но при полной неготовности нашего народа к сложной демократической жизни — она должна постепенно, терпеливо и прочно строиться СНИЗУ, а не просто возглашаться громковещательно и стремительно сверху, сразу во всем объеме и шири».
Строиться снизу…
Но КЕМ строиться?
Кто тот строитель чудотворный, обладающий мудростью, терпением и силой, способной удержать неподготовленный народ в созидательных берегах?
«Все указанные недостатки почти никак не относятся к демократии малых пространств: небольшого города, поселка, станицы, волости (группа деревень) и в пределе уезда (района).
Только в таком объеме люди безошибочно смогут определить избранцев, хорошо известных им и по деловым способностям и по душевным качествам.
Здесь — не удержатся ложные репутации, здесь не поможет обманное красноречие или партийные рекомендации».
Это, пожалуй, единственное, что напоминает практическую расшифровку общего рецепта: «Наш путь выздоровления – с н и з о в». «В здоровое время у местных сил — большая жажда деятельности, и ей должен быть открыт самый широкий простор».
Кем открыт?
И как быть в нездоровое время?
Как может государство опираться на силу, которая сама нуждается в опеке?
И поглощена исключительно местными проблемами?
Многолетний опыт муниципальных выборов показал, что интереса к ним у населения гораздо меньше, чем к выборам общенациональным, а жулья выбирается едва ли не больше.
Дух и единство народа пробуждаются единством исторических задач, таких, как, скажем, завоевание Космоса, а не благоустройством разрозненных малых пространств.
Их обустройство дело бесспорно очень важное, но к духовной деятельности национального масштаба имеющее отношение весьма отдаленное.
И тут раскаяние и самоограничение, извлеченные Солженицыным «Из-под глыб» 1973 года, окончательно превращаются в средство практического обустройства:
«Западную Германию наполнило облако раскаяния — прежде, чем там наступил экономический расцвет»;
«Устойчивое общество может быть достигнуто не на равенстве сопротивлений — но на сознательном самоограничении: на том, что мы всегда обязаны уступать нравственной справедливости».
Самоограничение — от чего оно только не лечит, восклицает Солженицын в другом своем бестселлере «Двести лет вместе».
Я могу сказать, от чего оно не лечит — от низкой самооценки, являющейся тормозом всякой сколько-нибудь рискованной деятельности, от чувства бессилия и безнадежности, являющихся причиной «безуемного пьянства», упадка инициативы и даже в значительной степени коррупции, в которой массы менее повинны в основном лишь в силу своих малых возможностей.
Человеку не дано ограничить самого себя точно так же, как поднять себя за волосы.
Человеку дано лишь отказываться от худшего в пользу лучшего.
И раскаяние — ощущение, что упустил лучшее в погоне за худшим — может явиться только к проигравшему.
А если у него нет лучшей альтернативы, он неизбежно будет довольствоваться тем, что есть.
Из немцев, действительно творивших кошмарные преступления, не покаялся решительно никто.
Каяться начали только те, кто в сущности был ни в чем не виноват.
Но и тогда они отказывались от худшего в пользу лучшего — отказывались от поражения и звания извергов рода человеческого в пользу звания скромных мирных тружеников.
Я их не осуждаю — так поступают все.
Святой отказывается от стяжательства в пользу Царствия небесного, благородный человек отказывается от взятки в пользу красивого образа себя.
Сам Солженицын отказался от успешной советской карьеры ради неизмеримо более воодушевляющей миссии народного заступника и борца с красной чумой — а чем он предлагает воодушевляться рядовому российскому гражданину?
Сметать с улиц сор?
Полезный труд.
Но даже самый маленький человек — все-таки тоже человек, он тоже нуждается в психологической защите от чувства мизерности и бренности.
Интересный народ — народные заступники:
себе для самоутешения избирают высокую историческую миссию,
а своим подзащитным оставляют обустройство собственного двора.
===========================
Cама книжка-то все там хорошо написано.
Просто она аутичная.
"Как надо делать правильно, если мир остановит свое развитие и нас подождет"
.
Конечно, ошибаются все. Но не все убеждены в своей правоте, в способности указывать путь десяткам миллионов людей.
А вот будут ли спорить о его произведениях, не знаю.
Пока что не очень.
И даже не представляю, какие вопросы к нему будут через 50 лет.
У большинства уже сейчас к нему нет никаких вопросов.
"Один день Ивана Денисовича" был для меня потрясающим открытием.
"Как нам обустроить Россию" - вопиющей и опасной маниловщиной.
маниловщина - решать территориальные споры через экспертные мнения, самоограничение превращать в политическую силу.
Право на отделение в реальности покупается только кровью или угрозой пролития оной.
Все остальное - размах притязаний на непонятно что.
Поговорка есть - замах рублевый, а удар слабый.
Смешно, но из "Как нам обустроить..." я запомнила только смешное "мягкое подбрюшье"!
остальное в университете пыталась читать (передавали по комнатам самиздатовское),
скучно до невозможности, злобно, тоскливо,
не смогла осилить до конца ничего.
может, это была правда, но я поверить не смогла - уж очень явно было все притянуто под его идеи, это не худ.литература, а политические статьи.
А я глотал в самозабвении - вот она, истинная правда!
Схематизм я заметил только много лет спустя.
как писатель он как будто всё время тужился-пыжился на кого-то быть похожим... прикид этот а ля Лев Толстой для завершенности образа. такое впечатление, что он постоянно пытался что-то мне продать)
Недописатель, недоисторик, недофилософ, недопророк
акции АИС были изрядно переоценены в конце 80-х - начале 90-х,
ну так и рынок идеологий тогда тоже был перегрет.
Его откровенная ревность к Сахарову и нарочитая отстранённость отпроцессов в реальной жизни России оставляют его именно писателем, сумевшим угадать читательский запрос, конъюнктуру и выпустившего актуальный продукт.
Этим прожектом нанесен разрушительный удар по стране. Не только в плане самого предложения о развале, но и в форме, как это было сказано.
Значицца так. Украину и Белоруссию оставляем себе, остальные свободны. Северный Казахстан тоже оставляем себе - это наше подбрюшье.ъ Такое простодушное хамство вызвало резкую центробежную реакцию в республиках, хотя до этого они особо и не рвались из Союза (см. референдум).
Вот он сказал - не нужно отрывать Украину от России, будет только хуже всем
Сказал: не нужно - и оскорбил украинцев, отказав им в звании самостоятельного народа. Это и есть утопизм - требование невозможного.
Солженицын и говорил, не нужно нам крови, слишком много её пролито в XX веке.
Он это говорил и делал то, что эту кровь приближало.
Уничтожать авторитет центральной власти и значит разваливать страну.
Отказаться от империи - какого еще призыва к развалу Вы хотите?
Он был свято убежден, что не согласиться с ним невозможно.
Вообще-то, лично для меня было бы лучше ничего не знать о нем: ограничиться «Иван Денисычем» и АГ- и всё!
Ну невозможно воспринимать его неистовую «пламенность» на фоне биографии.
Мне кажется, Войнович очень точно подметил гнилые точки, главной из которых, на мой взгляд, является отсутствие милосердия:
«Арестованный в конце войны офицер Солженицын заставил пленного немца (среди бесправных бесправнейшего) нести свой чемодан«, ну и далее по тексту...
В АИСе жило два человека - Учитель, он же Народный заступник, и Мститель, готовый положить мильен народу, чтобы только уничтожить заведение батьки усатого.
Он же мстил коммунизму за давно прошедшие ужасы, когда тот от дряхлости уже почти приобрел человеческое лицо - отомстил детям за грехи отцов.
По ветхозаветному.
Пока читаешь, ничего не нужно. А когда захочешь понять, откуда это взялось, приходится вглядываться в тот сор, из которого выросло дерево.
Но что до ощущения своего великого предназначения, то начать писать во глубине тысячелетнего Союза в надежде, что когда-то это раскопают будущие поколения...
Тут уже нужна кой-какая паранойка.
Еще до самых больших триумфов Федин его называл Мессией.
Только что перечитал последнюю книгу Воннегута.
"Многие из этих лишенных сердца нравственных уродов занимают сейчас большие посты в федеральном правительстве, будто бы они — самые настоящие лидеры, а не люди с поврежденной психикой.
И на них лежит большая ответственность.
Они отвечают за коммуникации, за образование, так что мы с таким же успехом могли бы жить в оккупированной Польше.
Должно быть, им казалось, что с головой окунуть страну в бесконечные войны — это всего-навсего совершить решительный поступок.
Именно эта самая решительность и позволила столь большому числу нравственных уродов взлететь на такие высоты в корпорациях, а теперь еще и в правительстве.
Они готовы совершать подобное каждый божий день, и их невозможно напугать, потому что у них отсутствует чувство страха.
В отличие от нормальных людей они никогда ни в чем не сомневаются — просто потому, что им давно насрать на то, что будет завтра".
"Только законченные психи хотят стать президентом.
Так было всегда, даже когда я учился в школе.
Только те ученики, у которых был явный сдвиг по фазе, выставляли свои кандидатуры на пост президента класса".
А в последние годы мне было его просто жалко.
Это в последние годы его уединения на даче. Была видна его обида , что никому он стал неинтересен.
Вот тут и загрустил Александр Исаевич . И уж до конца ушёл в дачную эмиграцию
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=674845142870640&id=100010354814297