и как распался Советский Союз?
интервью с историческим социологом Георгием Дерлугьяном
Часто ли вы читаете художественную литературу? Вы воспринимаете худлит как социолог или как «наивный» читатель?
По выражению Виктора Степановича Черномырдина, не до того нам было в девяностые.
Пока же с великим удовольствием читаю Льва Данилкина.
Начал с недавно вышедшей биографии Ленина и в итоге заказал на «Амазоне» все его книги. Совершенно новый для меня русский язык, да какой! Наверстываю при помощи Данилкина пропущенные мною изменения в русской литературной речи.
Недавно перечитывал братьев Стругацких, Ивана Ефремова и Станислава Лема, но подтолкнула к этому чтению социология.
Меня в последнее время занимают образы будущего, особенно после того, как с Валлерстайном, Коллинзом, Манном и «примкнувшим» к нам директором Лондонской школы экономики Крэйгом Калхуном написали книжечку «Есть ли будущее у капитализма?».
Сейчас она переведена уже на полтора десятка языков, от корейского до финского, в том числе и на русский. Успех.
Однако из головы не идет: что мы там недодумали?
Меня волнует вопрос: почему фантастика середины ХХ века, написанная в западных демократических странах, наполнена мрачными предчувствиями техно-тоталитарного будущего, а восточноевропейские фантасты, испытавшие на себе тоталитаризм (тот же Лем выжил в оккупации во Львове), напротив, конструируют нечто светлое?
Это не бегство от реальности и тем более не идеологический заказ.
Причем я берусь доказать, что западные техно-тоталитарные кошмары нереалистичны.
Не бывает такой единой воли в элитах самых тоталитарных из известных нам режимов, там всегда грызня и масса провалов.
Почитайте того же Адама Туза об экономической элите нацистов.
У ранних Стругацких и Ефремова меня как социолога озадачивают элементы реализма в их эскизах светлого будущего. Сами посудите, куда приведет развитие нано- , био- и информтехнологий к XXII веку? Конечно, если человечество совладает с угрозами XXI века.
Есть ли еще писатели, которые вместе с вами на протяжении многих лет?
«КОАПП» и «Швейка» я уже упомянул. Сознаюсь, есть еще одна, с картинками — «Армянская кулинария» 1960 года издания, национальное продолжение «Книги о вкусной и здоровой пище».
Она была со мной даже в Мозамбике.
Среди войны, малярии и голода я тогда умудрился дойти до 56 килограммов живого веса — открываешь книгу на цветной иллюстрации «Праздничный стол, накрытый к подаче армянских национальных сладостей».
Почти как в «Швейке»: сцена мечтаний в симулянтском бараке.
В книге «Адепт Бурдье на Кавказе» и других ваших работах представлен непривычный взгляд на Кавказ и на траектории постсоветских государств в целом. Не могли бы вы в общих чертах описать ваш исследовательский метод и рассказать, благодаря каким книгам он сложился?
«Адепт Бурдье» — это рассказ очевидца распада СССР в пику обычным тогда столичным мнениям, будто все произошло из-за «парада суверенитетов» национальных республик и автономий.
Вожди тогдашних «этнократий» (словечко-то какое придумали!) рисовались в публицистике и журналистике тех лет одномерными персонажами, без узнаваемого советского прошлого, ошибок и внутренних противоречий.
Все мы, успевшие отслужить в каких-нибудь развед- и аналитических подразделениях в странах Третьего мира и вернувшиеся в конце 1980-х в неузнаваемую Москву, знали, что так не бывает!
Происки неясных врагов и пресловутые «силы, заинтересованные в дестабилизации» — химера и «отвлекалка», призванная прикрыть непонимание реальности и заодно многие провалы начальства.
Реальность конкретнее, проще, грубее, случайнее.
При этом важные факты лежали буквально на поверхности, но их не замечали, потому что все были заняты поиском закулисных махинаций.
Например, вместе с провалом перестройки во главе Армении оказывается специалист по средневековым армянским манускриптам Левон Тер-Петросян;
в Азербайджане — Абульфаз Эльчибей, прежде изучавший средневековую тюркскую поэзию;
в Абхазии — Владислав Ардзинба, уважаемый историк анатолийской мифологии Бронзового века;
в Грузии — шекспировед Звиад Гамсахурдия,
которого свергают скульптор-модернист Тенгиз Китовани и профессор-киновед Джаба Иоселиани (по распространенным слухам, одновременно вор в законе, что вообще-то не вяжется с воровскими понятиями).
К власти шли и физики, но почему-то практически везде их опередили лирики.
Может, потому что они ярче выступали на митингах?
Физики и математики в большей степени реализовали себя в бизнесе, особенно на бирже и в финансах, но это уже отдельный вопрос.
Вообще, для социолога первейший вопрос — почему?
И почему же СССР распался?
По темам дипломных работ и диссертаций советского периода я с большой уверенностью мог предсказать, кем в бизнесе и политике будут их авторы после 1989 года.
Скажем, выход России из состава Советского Союза планировали советники Ельцина — большинство из них некогда увлекались количественными методами и ролевыми играми.
Некоторые из них участвовали в самодеятельных театрах или слетах бардовской песни, посещали лекции кибернетиков и культового философа Георгия Щедровицкого.
О чем это говорит?
О том, что в позднем СССР, особенно среди младшей интеллигенции, возникла закупорка вертикальной мобильности и начался рост личных доходов.
Наши герои искали реализации — и с перестройкой оседлали тех коней, которые оказались им ближе.
В этом смысле ценный источник дает нам недавняя (хотя и не самая приятная в человеческом плане) толстенная книга интервью, собранных Петром Авеном, — «Время Березовского».
Почему именно эти люди смогли оседлать тех или иных «коньков»?
Да потому что вдобавок к удачно выпавшей случайности располагали необходимыми навыками и связями, значение которых вдруг резко выросло с разрушением ограничителей советского образца.
Так я сам неожиданно стал американским профессором, а другие — либеральными реформаторами, олигархами, националистами, боевиками.
В «Адепте Бурдье» описывается, с чего начинали свои карьеры молодые советские чеченцы Зелимхан Яндарбиев (поэт) и Мовлади Удугов (тоже поэт и журналист многотиражки), Шамиль Басаев (отчисленный с первого курса, зато получивший от кубинского сокурсника портретик Че Гевары) и Руслан Гелаев (механизатор совхоза).
Ко всем этим людям у меня было три основных вопроса:
кем вы были до 1989 года?
кем вы рассчитывали стать при сохранении советских реалий?
как вы стали тем, кем стали?
Все это можно просчитать на микроуровне личных траекторий, где применим инструментарий Бурдье: габитус, символический капитал.
Откуда вообще появились те «кони», которых в начале девяностых ловили наездники?
А это уже вопрос о структуре позднесоветского общества и экономики.
Мне пришлось потратить много сил на аналитическое описание советской интеллигенции, оказавшейся в положении пролетариата, вынужденного жить на одну зарплату и под контролем бюрократической иерархии.
Интеллигенция стремилась стать средним классом, высокооплачиваемыми независимыми профессионалами либо публичными творческими и политическими деятелями. В сущности, многие и сейчас еще надеются на это — что в Украине, что в России и в Армении.
Еще труднее описать разношерстную категорию «субпролетариев» — всевозможных шабашников, отходников, водил и бомбил, базарных торговок, парней из суровых пригородов, вплоть до криминальных групп.
Это они будут бить стекла, а затем под символическим предводительством интеллигентов-ораторов возьмутся за оружие в этнических конфликтах на Кавказе.
И не только там.
Но микро- и мезоуровней анализа недостаточно для объяснения неожиданно безоглядной готовности советского руководства устроить перестройку.
На какие проблемы они реагировали?
Куда Горбачев и окружавшие его товарищи могли привести сверхдержаву, даже если двигались вслепую из-за своей идеологической зашоренности?
Чем был реальный опыт построения альтернативы капитализму в ХХ веке?
Почему коммунистический проект возник, отбился от гитлеровского нашествия, охватил треть мира, запустил Гагарина в космос, а затем после 1968 года впал в брежневский ступор и вдруг прекратил свое существование в мирном 1989 году?
(В том числе и в маоистском Китае, где у власти до сих пор находится номинальная компартия.)
Не указывает ли это на то, что и в СССР перестройка могла обернуться капиталистическим успехом в союзе с Западной Европой?
Коммунистическая модель в контексте современной миросистемы, увы, была обречена на вырождение по образцу оруэлловской «Скотофермы».
Валлерстайн давно, еще в 1969 году, заметил, что коммунистические государства не создают отдельной «мировой системы социализма», сколько бы эту фразу ни повторяла их собственная пропаганда.
Эти идеологически антисистемные страны подобны фабрике, захваченной в ходе забастовки профсоюзом и почему-то брошенной хозяевами.
Если забастовщики запустят производство на фабрике, им придется действовать по внешней логике рынка, закупать сырье и сбывать продукцию.
В конце концов это приведет к образованию элиты управленцев и торговых посредников, и те со временем захотят покончить с притворством и открыто превратить себя в новых хозяев.
Могла бы такая сверхдержава встроиться в капиталистическую Европу целиком?
Без советского размаха, предсказывали Арриги и Валлерстайн в 1991 году, на фоне хаотического распада СССР, отдельные республики, может, и приплывут к берегам Америки.
Только они достигнут Южной, а не Северной Америки.
Так был ли наряду с коммунизмом обречен Советский Союз?
Оказалось, что на такие глобальные вопросы можно отвечать с советской периферии, откуда-нибудь из Нальчика, расположенного недалеко от моего Краснодара и потому мне интуитивно понятного.
Мама, родившаяся в кубанской станице в самые лихие годы раскулачивания и голода, перебралась после войны в город, где стала телеграфисткой и заботливой хозяйкой.
Гладила белье, настроив при этом транзисторный радиоприемник на «Голос Америки», и приговаривала: «Брешут все, что наш Леня Брежнев, что эти!»
И мой отец, из наследственных армянских ремесленников-скорняков выбившийся в директоры завода, презиравший заносчивых бездельников из райкома партии и одновременно боготворивший Ленина, который создал великую страну.
. Если в 1970-е годы так ощущали себя мои родители в провинциальном Краснодаре, не те же ли сомнения роились в голове у Михаила Горбачева, родившегося в Ставрополье?
https://gorky.media/context/menya-porazilo-kakaya-zhe-zanudnaya-beliberda-majn-kampf-gitlera/
https://gorky.media/context/pamuk-danilkin-i-raspad-sssr/
Какими были ваши первые читательские впечатления и круг чтения в краснодарской школе? В МГУ вы изучали африканистику — повлияло ли прочитанное в школьные годы на решение заняться этой наукой?
Мой круг чтения поначалу был вполне обычным для советского ребенка 1960–1970-х годов — он складывался из того, что удавалось найти в краснодарской Детской библиотеке имени братьев Игнатовых. Названия первых книг, по которым я учился читать в свои шесть-семь лет, помню до сих пор: «Астрономия в картинках», «Роботы Рам и Рум», «Военные хитрости древних славян».
Далее шли сборники «заседаний КОАППа» Майлена Константиновского.
Кстати, их я перечитываю и сейчас, особенно вышедшее уже после перестройки «Кошмарное преступление в курятнике», где председатель Кашалот говорит об основах «Кальмарксизма» (ловли кальмаров на больших глубинах в океане), или слушаю записи КОАППа, когда веду машину по пустому шоссе через аравийскую пустыню.
Далее шли сборники «заседаний КОАППа» Майлена Константиновского.
Кстати, их я перечитываю и сейчас, особенно вышедшее уже после перестройки «Кошмарное преступление в курятнике», где председатель Кашалот говорит об основах «Кальмарксизма» (ловли кальмаров на больших глубинах в океане), или слушаю записи КОАППа, когда веду машину по пустому шоссе через аравийскую пустыню.
В те годы все, конечно, зачитывались научной фантастикой и научно-популярными сборниками из серии «Эврика!» — столько было всего про Атлантиду и снежного человека, про погружения Кусто…
Теперь все это выглядит несколько наивно.
Теперь все это выглядит несколько наивно.
Выбор африканистики немного позднее определили романы Жюля Верна, дневники Миклухо-Маклая и Ливингстона, альбомы чешских путешественников-автомобилистов Ганзелки и Зикмунда. Особым потрясением стала книга «В старой Африке» Дмитрия Быстролетова, хотя тогда я не понимал, что именно попало мне в руки и какую жизнь прожил этот суперразведчик.
Ну а первые слова на суахили я узнал из «Снегов Килиманджаро» Хемингуэя и книг корреспондента ТАСС в Кении Сергея Кулика. Да вы и сами их знаете: симба (лев), тембо (слон), джамбо! (привет!) — и хакуна матата.
Ваши студенческие годы в МГУ на рубеже 1970–1980-х годах пришлись на расцвет советского самиздата, интересовались ли вы им? В 1983 году вы уехали в Мозамбик — что из «возвращенной литературы» вам удалось прочесть до отъезда?
Самиздата и, как вы выразились, «возвращенной литературы» я долго не знал. Для меня, провинциала неинтеллигентского происхождения, он оставался за горизонтом. Не таким местом был мой Краснодар, да и специальный Институт стран Азии и Африки при МГУ.
Впрочем, втайне антисемитствовавший однокашник, сын какого-то чина КГБ, однажды доверительно поделился со мной книгой «Майн Кампф» Гитлера. Меня поразило, какая же это занудная белиберда, но более всего то, что перевод Григория Зиновьева (!) был издан в СССР еще в 1933 году с грифом «для партработников».
Позднее, уже неплохо познакомившись с эмигрантскими и диссидентскими ремонстрациями [англ. remonstrance — протест, возражение — прим. ред.], я почувствовал скорее разочарование: и это все? Исключением стал памфлет «Просуществует ли СССР до 1984 года?» Андрея Амальрика, который я обнаружил уже в библиотеке Бингемтона.
Там содержался довольно убедительный анализ перспектив войны в странах третьего мира и особенно в Китае; в эту войну, по расчетам Амальрика, СССР должен был ввязаться к 1979 году.
А начало нашего вторжения в Афганистан я видел воочию, где-то под Кандагаром погиб мой друг — тело было так изуродовано, что его хоронили в закрытом гробу.
Там содержался довольно убедительный анализ перспектив войны в странах третьего мира и особенно в Китае; в эту войну, по расчетам Амальрика, СССР должен был ввязаться к 1979 году.
А начало нашего вторжения в Афганистан я видел воочию, где-то под Кандагаром погиб мой друг — тело было так изуродовано, что его хоронили в закрытом гробу.
Особая история и удовольствие — «Москва 2042» Войновича, которую мне одолжил уже в Мапуту Лев Эрнестович Крюгер, человек удивительной судьбы.
Он родился в 1912 году в Сибири в семье ссыльного врача-эсера, в 1920-м Крюгеры переехали в Харбин, спасаясь от большевизма, а он в 1945-м бежал подальше, в Шанхай, оттуда в холодный послевоенный Лондон, и в конце концов сделался профессиональным охотником и сафари-гидом в колониальном Мозамбике. В 1975 году, с наступлением независимости, он перебрался в расистскую ЮАР.
Так всю жизнь Крюгер бежал от гнавшихся за ним по всему свету коммунистов, в конечном счете он получил гражданство в Германии, на родине предков.
Более экзотического знакомства в моей жизни, пожалуй, не было.
Он родился в 1912 году в Сибири в семье ссыльного врача-эсера, в 1920-м Крюгеры переехали в Харбин, спасаясь от большевизма, а он в 1945-м бежал подальше, в Шанхай, оттуда в холодный послевоенный Лондон, и в конце концов сделался профессиональным охотником и сафари-гидом в колониальном Мозамбике. В 1975 году, с наступлением независимости, он перебрался в расистскую ЮАР.
Так всю жизнь Крюгер бежал от гнавшихся за ним по всему свету коммунистов, в конечном счете он получил гражданство в Германии, на родине предков.
Более экзотического знакомства в моей жизни, пожалуй, не было.
Какие книги по исторической макросоциологии вы бы посоветовали тем, кто хочет перейти от самых общих представлений к более глубокому пониманию этой дисциплины?
Два ведущих историка ХХ века, чьи имена до сих пор были у нас малоизвестны, — Стивен Коткин и Адам Туз, автор работ «Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы» и «Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики».
Туз перевернул общепринятые представления об экономической подоплеке двух мировых войн и Великой депрессии и показал, какую громадную роль уже тогда играла Америка в попытках изменить геополитический расклад сил и стабилизировать капитализм.
Туз перевернул общепринятые представления об экономической подоплеке двух мировых войн и Великой депрессии и показал, какую громадную роль уже тогда играла Америка в попытках изменить геополитический расклад сил и стабилизировать капитализм.
Из гитлеровского окружения с цифрами в руках на необходимости скорейшего уничтожения пленных и населения оккупированных территорий настаивал эсэсовец, оберштурмбаннфюрер Герберт Бакке (между прочим, выходец из Российской империи, родившийся в Батуми).
Однако Бакке был всего-то заместителем рейхсминистра сельского хозяйства.
Его чудовищные расчеты пайков хлеба доказывали фюреру, что в условиях большой войны для побежденных просто не хватит продовольствия.
Однако Бакке был всего-то заместителем рейхсминистра сельского хозяйства.
Его чудовищные расчеты пайков хлеба доказывали фюреру, что в условиях большой войны для побежденных просто не хватит продовольствия.
В «Потопе» также есть объяснения позиций кайзеровской Германии на переговорах с большевиками в Брест-Литовске и того, почему Берлин так настаивал на независимости Украины.
Речь шла все о том же хлебе и угле. Также становятся понятнее жесточайшие приоритеты сталинской коллективизации и индустриализации — сырье для военной промышленности и снабжение ее работников.
Речь шла все о том же хлебе и угле. Также становятся понятнее жесточайшие приоритеты сталинской коллективизации и индустриализации — сырье для военной промышленности и снабжение ее работников.
Второй незаурядный историк современности — Стивен Коткин, махровый консерватор, антикоммунист, колкий на язык и одновременно гений.
В настоящий момент он пишет биографию Сталина в трех томах, из которых уже вышли первые два, оба по тысяче страниц.
В первом томе Сталин выпадает из повествования на сотни страниц, потому что до 1917 года от него в истории ничего не зависело.
Коткин объясняет, какие геополитические изменения — например, возникновение при Бисмарке объединенной Германии и модернизирующейся Японии с двух сторон от России — привели к краху царской империи и какие задачи пришлось решать Ленину и Сталину, унаследовавшим вместе с бывшей империей такое окружение.
Скажу лишь, что ни в какой социализм с человеческим лицом или «бухаринскую альтернативу» сталинизму Коткин не верит.
Сталина он описывает одним английским словом awesome, которое на русский вернее всего переводить как «великий и ужасный».
На его месте Коткин не видит никого другого.
Трудоголик, параноик — и самоучка в мировой политике.
В настоящий момент он пишет биографию Сталина в трех томах, из которых уже вышли первые два, оба по тысяче страниц.
В первом томе Сталин выпадает из повествования на сотни страниц, потому что до 1917 года от него в истории ничего не зависело.
Коткин объясняет, какие геополитические изменения — например, возникновение при Бисмарке объединенной Германии и модернизирующейся Японии с двух сторон от России — привели к краху царской империи и какие задачи пришлось решать Ленину и Сталину, унаследовавшим вместе с бывшей империей такое окружение.
Скажу лишь, что ни в какой социализм с человеческим лицом или «бухаринскую альтернативу» сталинизму Коткин не верит.
Сталина он описывает одним английским словом awesome, которое на русский вернее всего переводить как «великий и ужасный».
На его месте Коткин не видит никого другого.
Трудоголик, параноик — и самоучка в мировой политике.
Сейчас на русском выходит небольшая книга Коткина о причинах распада СССР, «Армагеддон предотвращенный».
Часто ли вы читаете художественную литературу? Вы воспринимаете худлит как социолог или как «наивный» читатель?
По выражению Виктора Степановича Черномырдина, не до того нам было в девяностые.
Пока же с великим удовольствием читаю Льва Данилкина.
Начал с недавно вышедшей биографии Ленина и в итоге заказал на «Амазоне» все его книги. Совершенно новый для меня русский язык, да какой! Наверстываю при помощи Данилкина пропущенные мною изменения в русской литературной речи.
Недавно перечитывал братьев Стругацких, Ивана Ефремова и Станислава Лема, но подтолкнула к этому чтению социология.
Меня в последнее время занимают образы будущего, особенно после того, как с Валлерстайном, Коллинзом, Манном и «примкнувшим» к нам директором Лондонской школы экономики Крэйгом Калхуном написали книжечку «Есть ли будущее у капитализма?».
Сейчас она переведена уже на полтора десятка языков, от корейского до финского, в том числе и на русский. Успех.
Однако из головы не идет: что мы там недодумали?
Меня волнует вопрос: почему фантастика середины ХХ века, написанная в западных демократических странах, наполнена мрачными предчувствиями техно-тоталитарного будущего, а восточноевропейские фантасты, испытавшие на себе тоталитаризм (тот же Лем выжил в оккупации во Львове), напротив, конструируют нечто светлое?
Это не бегство от реальности и тем более не идеологический заказ.
Причем я берусь доказать, что западные техно-тоталитарные кошмары нереалистичны.
Не бывает такой единой воли в элитах самых тоталитарных из известных нам режимов, там всегда грызня и масса провалов.
Почитайте того же Адама Туза об экономической элите нацистов.
У ранних Стругацких и Ефремова меня как социолога озадачивают элементы реализма в их эскизах светлого будущего. Сами посудите, куда приведет развитие нано- , био- и информтехнологий к XXII веку? Конечно, если человечество совладает с угрозами XXI века.
Есть ли еще писатели, которые вместе с вами на протяжении многих лет?
«КОАПП» и «Швейка» я уже упомянул. Сознаюсь, есть еще одна, с картинками — «Армянская кулинария» 1960 года издания, национальное продолжение «Книги о вкусной и здоровой пище».
Она была со мной даже в Мозамбике.
Среди войны, малярии и голода я тогда умудрился дойти до 56 килограммов живого веса — открываешь книгу на цветной иллюстрации «Праздничный стол, накрытый к подаче армянских национальных сладостей».
Почти как в «Швейке»: сцена мечтаний в симулянтском бараке.
В книге «Адепт Бурдье на Кавказе» и других ваших работах представлен непривычный взгляд на Кавказ и на траектории постсоветских государств в целом. Не могли бы вы в общих чертах описать ваш исследовательский метод и рассказать, благодаря каким книгам он сложился?
«Адепт Бурдье» — это рассказ очевидца распада СССР в пику обычным тогда столичным мнениям, будто все произошло из-за «парада суверенитетов» национальных республик и автономий.
Вожди тогдашних «этнократий» (словечко-то какое придумали!) рисовались в публицистике и журналистике тех лет одномерными персонажами, без узнаваемого советского прошлого, ошибок и внутренних противоречий.
Все мы, успевшие отслужить в каких-нибудь развед- и аналитических подразделениях в странах Третьего мира и вернувшиеся в конце 1980-х в неузнаваемую Москву, знали, что так не бывает!
Происки неясных врагов и пресловутые «силы, заинтересованные в дестабилизации» — химера и «отвлекалка», призванная прикрыть непонимание реальности и заодно многие провалы начальства.
Реальность конкретнее, проще, грубее, случайнее.
При этом важные факты лежали буквально на поверхности, но их не замечали, потому что все были заняты поиском закулисных махинаций.
Например, вместе с провалом перестройки во главе Армении оказывается специалист по средневековым армянским манускриптам Левон Тер-Петросян;
в Азербайджане — Абульфаз Эльчибей, прежде изучавший средневековую тюркскую поэзию;
в Абхазии — Владислав Ардзинба, уважаемый историк анатолийской мифологии Бронзового века;
в Грузии — шекспировед Звиад Гамсахурдия,
которого свергают скульптор-модернист Тенгиз Китовани и профессор-киновед Джаба Иоселиани (по распространенным слухам, одновременно вор в законе, что вообще-то не вяжется с воровскими понятиями).
К власти шли и физики, но почему-то практически везде их опередили лирики.
Может, потому что они ярче выступали на митингах?
Физики и математики в большей степени реализовали себя в бизнесе, особенно на бирже и в финансах, но это уже отдельный вопрос.
Вообще, для социолога первейший вопрос — почему?
И почему же СССР распался?
По темам дипломных работ и диссертаций советского периода я с большой уверенностью мог предсказать, кем в бизнесе и политике будут их авторы после 1989 года.
Скажем, выход России из состава Советского Союза планировали советники Ельцина — большинство из них некогда увлекались количественными методами и ролевыми играми.
Некоторые из них участвовали в самодеятельных театрах или слетах бардовской песни, посещали лекции кибернетиков и культового философа Георгия Щедровицкого.
О чем это говорит?
О том, что в позднем СССР, особенно среди младшей интеллигенции, возникла закупорка вертикальной мобильности и начался рост личных доходов.
Наши герои искали реализации — и с перестройкой оседлали тех коней, которые оказались им ближе.
В этом смысле ценный источник дает нам недавняя (хотя и не самая приятная в человеческом плане) толстенная книга интервью, собранных Петром Авеном, — «Время Березовского».
Почему именно эти люди смогли оседлать тех или иных «коньков»?
Да потому что вдобавок к удачно выпавшей случайности располагали необходимыми навыками и связями, значение которых вдруг резко выросло с разрушением ограничителей советского образца.
Так я сам неожиданно стал американским профессором, а другие — либеральными реформаторами, олигархами, националистами, боевиками.
В «Адепте Бурдье» описывается, с чего начинали свои карьеры молодые советские чеченцы Зелимхан Яндарбиев (поэт) и Мовлади Удугов (тоже поэт и журналист многотиражки), Шамиль Басаев (отчисленный с первого курса, зато получивший от кубинского сокурсника портретик Че Гевары) и Руслан Гелаев (механизатор совхоза).
Ко всем этим людям у меня было три основных вопроса:
кем вы были до 1989 года?
кем вы рассчитывали стать при сохранении советских реалий?
как вы стали тем, кем стали?
Все это можно просчитать на микроуровне личных траекторий, где применим инструментарий Бурдье: габитус, символический капитал.
Откуда вообще появились те «кони», которых в начале девяностых ловили наездники?
А это уже вопрос о структуре позднесоветского общества и экономики.
Мне пришлось потратить много сил на аналитическое описание советской интеллигенции, оказавшейся в положении пролетариата, вынужденного жить на одну зарплату и под контролем бюрократической иерархии.
Интеллигенция стремилась стать средним классом, высокооплачиваемыми независимыми профессионалами либо публичными творческими и политическими деятелями. В сущности, многие и сейчас еще надеются на это — что в Украине, что в России и в Армении.
Еще труднее описать разношерстную категорию «субпролетариев» — всевозможных шабашников, отходников, водил и бомбил, базарных торговок, парней из суровых пригородов, вплоть до криминальных групп.
Это они будут бить стекла, а затем под символическим предводительством интеллигентов-ораторов возьмутся за оружие в этнических конфликтах на Кавказе.
И не только там.
Но микро- и мезоуровней анализа недостаточно для объяснения неожиданно безоглядной готовности советского руководства устроить перестройку.
На какие проблемы они реагировали?
Куда Горбачев и окружавшие его товарищи могли привести сверхдержаву, даже если двигались вслепую из-за своей идеологической зашоренности?
Чем был реальный опыт построения альтернативы капитализму в ХХ веке?
Почему коммунистический проект возник, отбился от гитлеровского нашествия, охватил треть мира, запустил Гагарина в космос, а затем после 1968 года впал в брежневский ступор и вдруг прекратил свое существование в мирном 1989 году?
(В том числе и в маоистском Китае, где у власти до сих пор находится номинальная компартия.)
Не указывает ли это на то, что и в СССР перестройка могла обернуться капиталистическим успехом в союзе с Западной Европой?
Коммунистическая модель в контексте современной миросистемы, увы, была обречена на вырождение по образцу оруэлловской «Скотофермы».
Валлерстайн давно, еще в 1969 году, заметил, что коммунистические государства не создают отдельной «мировой системы социализма», сколько бы эту фразу ни повторяла их собственная пропаганда.
Эти идеологически антисистемные страны подобны фабрике, захваченной в ходе забастовки профсоюзом и почему-то брошенной хозяевами.
Если забастовщики запустят производство на фабрике, им придется действовать по внешней логике рынка, закупать сырье и сбывать продукцию.
В конце концов это приведет к образованию элиты управленцев и торговых посредников, и те со временем захотят покончить с притворством и открыто превратить себя в новых хозяев.
Могла бы такая сверхдержава встроиться в капиталистическую Европу целиком?
Без советского размаха, предсказывали Арриги и Валлерстайн в 1991 году, на фоне хаотического распада СССР, отдельные республики, может, и приплывут к берегам Америки.
Только они достигнут Южной, а не Северной Америки.
Так был ли наряду с коммунизмом обречен Советский Союз?
Оказалось, что на такие глобальные вопросы можно отвечать с советской периферии, откуда-нибудь из Нальчика, расположенного недалеко от моего Краснодара и потому мне интуитивно понятного.
Мама, родившаяся в кубанской станице в самые лихие годы раскулачивания и голода, перебралась после войны в город, где стала телеграфисткой и заботливой хозяйкой.
Гладила белье, настроив при этом транзисторный радиоприемник на «Голос Америки», и приговаривала: «Брешут все, что наш Леня Брежнев, что эти!»
И мой отец, из наследственных армянских ремесленников-скорняков выбившийся в директоры завода, презиравший заносчивых бездельников из райкома партии и одновременно боготворивший Ленина, который создал великую страну.
. Если в 1970-е годы так ощущали себя мои родители в провинциальном Краснодаре, не те же ли сомнения роились в голове у Михаила Горбачева, родившегося в Ставрополье?
https://gorky.media/context/menya-porazilo-kakaya-zhe-zanudnaya-beliberda-majn-kampf-gitlera/
https://gorky.media/context/pamuk-danilkin-i-raspad-sssr/