Константин Симонов. поэма «Далеко на Востоке»
То есть, Симонов написал эту поэму, вернее, дописывал её уже после событий на Халхин-Голе, в спокойной, так сказать, обстановке.
Это чрезвычайно интересный текст,
и в первую очередь потому, что он формирует особую эстетику
– такой образ империи, воюющей на Востоке.
Разумеется, скажи тогда Симонову про «империю», так он покрылся бы холодным потом.
Споров об этом термине я наблюдал довольно много, они по большей части неумны, и не о них речь.
Интереснее сама система образов
– она сложилась сама, а сформулирована и фиксирована Гайдаром, Симоновым, предвоенным кинематографом.
Это такой особый код –
габардиновая гимнастёрка,
шпалы и ромбы в петлицах,
многобашенные танки,
самолёты с гофрированной обшивкой,
шпион, крадущийся в кустах у границы,
завод, в котором сосредоточено спасение страны, но при этом сам уязвимый и хрупкий.
Папиросы «Казбек» и «Герцеговина Флор»,
женщины в узких платьях.
То есть, такая несколько очищенная от своей бестолковости империя, стилистически безупречная.
Вот, собственно, фрагмент симоновской поэмы:
Майор, который командовал танковыми частями
в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган,
сейчас в Москве,
на Тверской,
с женщиной и друзьями
сидит за стеклянным столиком
и пьет коньяк и нарзан.
А трудно было представить себе
это кафе на площади,
стеклянный столик,
друзей,
шипучую воду со льдом,
когда за треснувшим триплексом
метались баргутские лошади
и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым шестом.
Вода…
В ней мелкие пузырьки.
Дайте льду еще!
Похолодней!
А тогда – хотя бы пригоршню
болотной,
в грязи,
в иле!
От жары шипела броня.
Он слыхал, как сверху по ней
гремит бутылка с горящим бензином,
сейчас соскользнет.
Или…
Что или?
Ночная Тверская тихо шуршит в огне…
Поворот рычага – соскользнула!
Ты сидишь за столом, с друзьями.
А сосед не успел. Ты недавно ездил в Пензу к его жене,
отвозил ей часы и письма с обугленными краями.
Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!
Вот и улетели в дальний путь.
Вы когда вернетесь?
Я не знаю, скоро ли,
Только возвращайтесь… хоть когда-нибудь.
Но стихами Симонов писал лучше обычными, неавангардными.
у него первичное было одно - страстина пиздец,
поэтому и заводят его тексты.
Дело в том, что объяснять влиянием Киплинга "Монгольский цикл" Симонова примерно так же неловко, как объяснять Фрейдом все наши ассоциации.
Там всё несколько сложнее - в этом влиянии Симонов и сам признавался, Киплинга переводил, но Киплинг был солдатом другой идеологической машины, певцом Британского империализма, и система противовесов тут работала очень сложно.
К тому же, Симонов - не одинокая фигура.
Про движение СССР к Востоку писали многие (другое дело, что кто теперь читает Диковского, убитого под Суомуссалми в 1940 или роман Павленко "На Востоке" (1937) - дело не в том, что Диковский был талантлив, а Павленко был аппаратчиком, а в том, что они прошли где-то ниже линии отсечения общественного внимания.
Симонов тем и интересен, что был среди людей системы интеллектуалом, он ведь в 1938 поступил в аспирантуру ИФЛИ и вообще был очень начитан.
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=10204225899718769&id=1565740974&comment_id=10204226589136004&comment_tracking=%7B%22tn%22%3A%22R%22%7D