как Европа восприняла русскую революцию 1905 года

11 января 1905 года, два дня спустя после расстрела демонстрации в Санкт-Петербурге, посланник в Брюсселе гофмейстер Н. Н. Гирс сообщал о реакции бельгийцев на Кровавое воскресенье:

«Вчера вечером произошла перед домом императорской миссии довольно шумная манифестация. Около ста человек явились процессиею, стучали дубинами в ворота и ставни дома, крича неистово: "убийцы, убийцы". Вскоре прибежали городовые, которые разогнали толпу».

Но акции протеста проходили не только в Брюсселе. В австрийском тогда Триесте в тот же день прошла манифестация, несколько сот участников которой кричали «Долой самодержавие!», а после столкновений с полицией протестующие начали забрасывать камнями здание, где находилось российское консульство.

В Италии к протестам присоединились и представители власти. 22 января 1905 года советник российского посольства в Риме действительный статский советник А. Н. Крупенский докладывал в МИД:

«Петербургские стачки и беспорядки, которые привели к вооруженному столкновению толпы с войсками, произвели в Италии, как и везде за границей, сильное впечатление. Если нельзя отрицать, что чувство человеколюбия играло некоторую роль в сострадании здешнего населения к жертвам петербургской стачки, в сущности, симпатия эта главным образом напускная. В ней выразилась общность целей всех недовольных и революционных элементов Европы, которые воспользовались этим удобным случаем для пропаганды своих разрушительных теорий.

В Италии сочувствие народонаселения к убитым рабочим, число которых было неимоверно преувеличено в здешних органах печати, и неприязнь к России вообще выразились в самой неприличной форме не только на улице, но — и что знаменательнее — в стенах самого парламента… Республиканский депутат Мирабелли предложил палате послать привет русскому народу, борющемуся, с опасностью жизни, за свободу.

Но дело не в словах какого бы то ни было республиканского депутата, а скорее в том факте, что ни представители правительства, ни председатель палаты не выразили порицания оратору и не отняли у него слова».

Но этим инцидентом, как сообщал Крупенский, дело не ограничилось:

«Подобного рода манифестации происходили также почти во всех городах Италии. В Неаполе в провинциальном совете было единогласно постановлено протестовать против "постыдного царизма", послать "священной памяти убитых" в С.-Петербурге почтительный привет и русскому народу, который не боится смерти, чтобы завоевать свободу,— горячие пожелания успеха. Итальянскому же правительству напомнить, что возрожденная Италия — дочь революции, не может без стыда для себя оставлять своих представителей при монархе, который доверяет свою защиту варварским шайкам, убивающим женщин и детей».

Описывал советник посольства и еще один протестный эпизод, имевший место в итальянском парламенте:

«Министр иностранных дел был запрошен депутатами Турати и Биссолати, "считает ли он своей обязанностью довести до сведения императорского правительства, что вся Италия глубоко возмущена петербургскими изуверствами". Но на этот вопрос г. Титтони прямо отказался отвечать и вызвал этим шумные протесты, которым, однако, вмешательство президента палаты положило конец».

25 января 1905 года первый секретарь посольства России в Брюсселе надворный советник П. С. Боткин сообщал:

«Петербургские беспорядки послужили сигналом к проявлению враждебных нам демонстраций в Европе и Америке. Особенно сказались эти чувства в Бельгии, где либеральные идеи и социалистический элемент преобладают в печати…

Беснование против нас газет достигло апогея. Разбирая всю чепуху, которую преподносила заграничная печать о России за это последнее время, трудно объяснить ненависть к нам исключительно враждебными чувствами к нашему правительству или болезненной фантазией иностранных корреспондентов.

Тут есть другая причина. Газеты находятся в руках банков или отдельных крупных капиталистов, между которыми много евреев…

За время недавних волнений наши фонды потерпели колебания от 10 до 12 франков на каждую акцию».

Такие скачки курса российских долговых обязательств неизбежно вызывали недоверие к ним держателей русских бумаг, а это, в свою очередь, затрудняло размещение новых займов, в которых крайне нуждалось правительство России. В особенности после позорного окончания Русско-японской войны. Однако восстановление стоимости российских ценных бумаг, произошедшее после обнародования манифеста Николая II, обещавшего подданным свободы и народное представительство, оказалось недолгим. 17 ноября 1905 года посол России в Париже действительный тайный советник А. И. Нелидов в депеше в Санкт-Петербург писал:

«Быстро поднявшиеся после манифеста 17 октября курсы наших бумаг стали понемногу падать, и в последние дни дело дошло почти до паники. Особенно тревожным представляется то обстоятельство, что падение курса наших бумаг было до сих пор последствием спекулятивных продаж, имевших целью биржевую игру на понижение. При настоящих обстоятельствах, появляющиеся на бирже все в большем количестве наши ценности продаются их владельцами, постепенно теряющими доверие в прочность финансового положения России. Крестьянское движение, разорение богатых помещичьих имений с заводами, прекращение работ на фабриках, приостановка вывоза за границу,— все это должно неизбежно повлиять на экономический строй государства и отразиться на смете значительным дефицитом. А рядом с этим выезжающие за границу и проживающие вне отечества русские, не получая доходов со своих имений, обязаны продавать находящиеся в их владении ценные бумаги, что способствует уплыву золота из России и обесцениванию наших государственных фондов, не говоря уже об акциях частных предприятий».

Нелидов предупреждал, что положение может ухудшиться до крайности:

«Во всем этом еще не принимается в соображение возможность более глубокого государственного переворота, которым недоброжелатели наши пугают французов. Здесь еще верят в конечный успех предпринятых правительством реформ и в продолжение правительственной уплаты процентов и погашения по займам. Французы слишком заинтересованы в этом, чтобы поддаваться этому страху, осуществление которого привело бы к невообразимому разорению значительной части населения, владеющего более чем восемью миллиардами бумаг».

Посол утверждал, что нежелание французов верить в крах российских займов следует правильно использовать:

«Подобное настроение нам следовало бы поддержать в наших собственных выгодах, и для этого весьма желательно было бы, чтобы наше финансовое ведомство могло каким-нибудь объявлением в печати утвердить доверие держателей наших бумаг, объяснив им, что для правильной уплаты процентов и погашения приняты все меры, каковы бы ни были затруднения, с которыми правительству пришлось бы бороться.

В таком случае и возможность заключить новый заем была бы сохранена, если бы в то время, когда о нем снова начнутся переговоры, в России могло бы установиться хотя бы временное успокоение на несколько недель, необходимых для оборудования и осуществления этого предприятия».