marss2 (marss2) wrote,
marss2
marss2

Categories:

11 марта 1985 г выбрали Горбачева - воспоминания Е. Лигачева

Из книги Е. К. Лигачёва «Загадка Горбачёва» (Новосибирск: Сибирский центр СП «Интербук», 1992):

Воскресным вечером 10 марта 1985 года я находился на загородной даче в Горках-десятых. Именно там и разыскал меня тогдашний заведующий общим отделом ЦК Боголюбов:

— Скончался Константин Устинович. Членам и кандидатам в члены Политбюро, секретарям ЦК сегодня же нужно собраться в Кремле. Приезжайте…

Примерно минут через тридцать я уже входил в зал заседаний Политбюро.
Здесь собрались Б. Н. Пономарёв, В. И. Долгих, И. В. Капитонов, П. Н. Демичев, министр обороны С. Л. Соколов, другие кандидаты в члены ПБ и секретари ЦК. Вскоре из Ореховой комнаты вышли члены Политбюро, заняли свои места и тут сразу же воочию обнаружилась вся сложность и запутанность возникшей ситуации:
Горбачёв, который последние месяцы проводил заседания ПБ, хотя и сел за стол председательствующего, однако не по центру, а как-то сбоку.

Это как бы подчёркивало неясность вопроса о новом Генеральном секретаре.

Почтили память Константина Устиновича минутой молчания, а затем Горбачёв поставил один из самых главных вопросов: когда проводить Пленум ЦК КПСС, когда избирать нового Генерального секретаря?
Разумеется, Михаил Сергеевич сказал просто: «Когда будем проводить Пленум?»
И всё.
Однако в воздухе витало именно это: Пленум должен избрать нового Генсека.

Задав вопрос, Горбачёв сам же на него и ответил:

— Мне кажется, надо провести Пленум завтра, не откладывая…

Кто-то сразу же подал реплику:

— Стоит ли торопиться?

Однако эту реплику не поддержали: согласились с тем, что откладывать проведение Пленума нельзя.
Огромная страна не могла нормально функционировать без Генерального секретаря ЦК КПСС, в руках которого при тогдашних порядках партийно-государственного руководства была сосредоточена большая власть.

Довольно быстро согласовали целый комплекс вопросов, связанных с организацией похорон, — начиная от публикации медицинского заключения и кончая чисто практическими мерами по обеспечению порядка.
Прикинули состав похоронной комиссии.

И тут произошла заминка.


Я бы сказал, очень серьёзная, по-своему беспрецедентная заминка.

Когда утвердили состав комиссии, — а был он весьма широким, в него вошли почти все члены высшего партийного руководства, некоторые секретари ЦК, — Горбачёв, как бы советуясь, сказал:

— Ну, если мы комиссию утвердили, надо бы избрать и председателя…

В зале заседаний ПБ вдруг повисла тишина.

Сейчас мне трудно припомнить, сколько времени длилась та явно нервная и ненормальная пауза, но мне она показалась бесконечной.
Вопрос, поставленный Горбачёвым, в некотором смысле был ключевым.
Все понимали, что избрание председателя похоронной комиссии — это как бы первый и весьма недвусмысленный шаг к избранию Генерального секретаря ЦК КПСС.
Ведь раньше складывалось так, что тот, кого избирают председателем комиссии, потом становится Генсеком.
Когда умер Брежнев, этот вопрос решился как бы сам собой, автоматически: председателем комиссии без всяких проблем был избран Андропов.
Когда умер Андропов, председателем похоронной комиссии тоже без затруднений стал Черненко.
Я хорошо помнил то заседание Политбюро в феврале 1984 года: мы даже не задумывались над этим вопросом, как само собой разумеющееся, комиссию возглавил второй секретарь ЦК Черненко, которому предстояло стать Генсеком.

Но не так, совсем не так проходило заседание Политбюро 10 марта 1985 года.
Тяжёлая долгая пауза, возникшая после слов Горбачёва, подтверждала худшие опасения: вопрос о Генсеке отнюдь не предрешён.

Безусловно, были члены Политбюро, которые делали ставку на другую политическую фигуру.
Однако ввиду непрояснённости, сложности вопроса они предпочитали открыто свою точку зрения не высказывать.
В результате обмен мнениями относительно председателя похоронной комиссии приобрёл какой-то размытый характер и сам собой сошёл на нет.
Ни одна из сторон в тот момент не была готова к решающему спору, ещё неясными оставались позиции некоторых членов Политбюро, один из них — В. В. Щербицкий и вовсе отсутствовал, поскольку находился с визитом в Соединённых Штатах Америки.
В общем, нелишне повторить: хотя вопрос о новом Генеральном секретаре уже несколько месяцев витал в умах всех членов ПБ, смерть Черненко застала каждого в известной мере врасплох.
Каждый хотел вновь осмыслить происходящее, взвесить расстановку сил, провести политические консультации. Здесь, в такой тактике интересы разных сторон сходились.

Заседание закончилось примерно часов в одиннадцать вечера, и все разъехались.
Из высшего эшелона руководства в Кремле остались только Горбачёв, я и тогдашний председатель КГБ Чебриков.
В конце концов Михаил Сергеевич являлся неофициальным вторым лицом в партии и в государстве, именно ему от имени похоронной комиссии предстояло на деле и немедленно проворачивать солидный пакет принятых решений.
Помню, Горбачёв так и сказал:

— Времени в обрез, давайте же работать.

Примерно до трёх, а то и до четырёх часов утра мы очень интенсивно работали — прямо в зале заседаний Политбюро.
Сами звонили по домашним телефонам, вызывая в Кремль заведующих отделами ЦК, руководителей некоторых ведомств.
Иных приходилось, что называется, прямо из постели вытаскивать — ведь уже наступила глубокая ночь.
Дежурные машины быстро привозили людей в Кремль, мы давали им поручения, оперативно решали возникавшие проблемы.

В напряжённой и неизбежной суете той ночи некогда было смотреть на часы.
Но хорошо помню: когда мы с Михаилом Сергеевичем и Виктором Михайловичем Чебриковым, наконец, спустились вниз, чтобы ехать домой, и вышли на высокое крыльцо здания Правительства, над кремлёвскими башнями уже слегка брезжил рассвет.

Это знаменитое крыльцо, которое ведёт в ту часть здания, где работало высшее советское политическое руководство, смотрит на кремлёвскую стену и старый царский арсенал.
В своих воспоминаниях маршал Г. К. Жуков упоминает о том, что его вызывали в Кремль «на крыльцо», — иными словами, к Сталину.
Правда, Жуков не разъясняет, какое именно крыльцо он имеет в виду, но, похоже, речь идёт именно об этом крыльце.
Днём отсюда открывается красивый вид с Никольской башней, однако ночью, при фонарях, обзор ограничивает кремлёвская стена.

В тот раз, когда под утро мы вышли на крыльцо, мой взгляд, упёрся именно в стену — высокую, прочную стену, закрывавшую перспективу.
Наверное, сказалась усталость, подспудно на сознание давила неясность сложившейся ситуации, я бы даже сказал, неизвестность.
Возможно, поэтому стена, в которую невольно упёрся мой взгляд, показалась мне в тот момент чем-то символическим.
Мы действительно оказались как бы перед стеной, преграждавшей путь а завтра, перед стеной, за которой таилось нечто пока неизвестное.
И помню, в тот предрассветный час, когда мы стояли на знаменитом кремлёвском крыльце, я выразил наше общее настроение, вспомнив известные слова:

— Что день грядущий нам готовит?..

Как и многие другие люди, причастные к событиям в высшем эшелоне власти, я понимал, что в тот день решалась судьба партии и страны,
ибо она напрямую зависела от того, кто будет избран новым Генеральным секретарём ЦК КПСС,
а возможные кандидатуры на этот пост были слишком полярны — и в чисто человеческом плане, да и в смысле их политической философии.
Это я понимал прекрасно!

Однако, разве мог я в той предрассветной и по-своему символической кремлёвской мгле предположить, что именно в тот день суждено зародиться по сути новому периоду в истории не только нашей страны, но и мирового сообщества. Периоду великих надежд, но и горьких разочарований, возвышенных стремлений, но и низких интриг.

Стоя в предрассветный час вместе с Горбачёвым на кремлёвском крыльце, разве мог я загадать наперёд, какой причудливой синусоидой сложатся впоследствии наши отношения?
Разве мог подумать, что начинавшийся новый политический период, получивший позднее название перестройки, период, задуманный как социалистическое обновление, избавление от сталинских и послесталинских пут, связывавших общество, будет использован некоторыми политиками и общественными силами в своих амбициозных целях, бесконечно далёких от интересов народа, а Отечество окажется на грани катастрофы?

Нет, конечно же, нет!
В то раннее утро мысли мои не могли бежать дальше самой острой и самой главной задачи дня: кто будет избран Генсеком?..

Распрощавшись, разъехались по домам, но договорились, что в восемь утра уже будем на рабочих местах.

Конечно, поспать в ту ночь мне так и не удалось.
Да честно говоря, и не до сна было. В восемь ноль-ноль я был уже на Старой площади, как говорится, оседлал телефоны, проверяя, как движутся подготовительные работы в Колонном зале, где предстояла процедура прощания, уточняя, прибывают ли в Москву участники Пленума ЦК и т. д. и т. п.

Примерно между девятью и десятью часами зазвонила «кремлёвка» первой правительственной связи.
Я снял трубку и услышал:

— Егор Кузьмич, это Громыко…

За те два года, что я работал в аппарате ЦК КПСС, это был, пожалуй, один из немногих звонков Андрея Андреевича.
Дело в том, что по текущим делам мы практически не соприкасались:
Громыко занимался вопросами внешней политики,
а для меня главной была сфера внутренней жизни.
Мы с Андреем Андреевичем не раз беседовали после заседаний Политбюро, во время проводов и встреч Генерального секретаря в аэропорту Внуково-2.
Но телефонных общений было мало, поскольку мы не испытывали в них нужды.

И вдруг — звонок Громыко. В такой день!

Разумеется, я ни на миг не сомневался в том, что звонок связан с сегодняшним Пленумом ЦК КПСС, с вопросом об избрании нового Генерального секретаря.
И действительно, Андрей Андреевич, не тратя попусту времени, сразу перешёл к делу:

— Егор Кузьмич, кого будем выбирать Генеральным секретарём?

Я понимал, что, задавая мне этот прямой вопрос, Громыко твёрдо знает, какой получит ответ; и он не ошибся.

— Да, Андрей Андреевич, вопрос непростой,— ответил я.— Думаю, надо избирать Горбачёва. У вас, конечно, есть своё мнение. Но раз вы меня спрашиваете, то у меня вот такие соображения.— Потом добавил: — Знаю, что такое настроение у многих первых секретарей обкомов, членов ЦК.

Это была сущая правда.
Я знал настроения многих первых секретарей и счёл нужным проинформировать Андрея Андреевича.
Громыко проявил к моей информации большой интерес, откликнулся на неё:

— Я тоже думаю о Горбачёве. По-моему, это самая подходящая фигура, перспективная.— Андрей Андреевич как бы размышлял вслух и вдруг сказал:

— А как вы считаете, кто мог бы внести предложение, выдвинуть его кандидатуру?

Это был истинно дипломатический стиль наводящих вопросов с заранее и наверняка известными ответами. Громыко не ошибся и на этот раз.

— Было бы очень хорошо, Андрей Андреевич, если бы это сделали вы,— сказал я.

— Вы так считаете? — Громыко всё ещё раздумывал.

— Да, это было бы лучше всего…

В конце разговора, когда позиция Громыко обозначилась окончательно, он сказал:

— Я, пожалуй, готов внести предложение о Горбачёве. Вы только, Егор Кузьмич, помогите мне получше подготовиться к выступлению, пришлите, пожалуйста, более подробные биографические данные на Горбачёва.

Звонок Громыко имел огромное значение.
К мнению Андрея Андреевича в Политбюро прислушивались, и то обстоятельство, что он принял сторону Горбачёва, могло в решающей степени предопределить исход выборов Генерального секретаря.
Видимо, после вечернего заседания ПБ Громыко тщательно проанализировал не только складывавшуюся обстановку, но и вообще историческую перспективу.
И к утру, что называется, окончательно определился. Не исключаю, что он звонил кому-либо ещё из членов высшего политического руководства, но думаю, более того, уверен: его звонок ко мне был первым.
Приняв твёрдое решение, Громыко хотел, чтобы об этом решении сразу же узнал Горбачёв. Он понимал, что наиболее прямой путь уведомить Горбачёва о своих намерениях вёл через меня.

Заканчивая разговор, Андрей Андреевич сказал:

— В десять часов я встречаюсь с французским министром иностранных дел Дюма. Но если я тебе понадоблюсь, звони сразу, в любое время. Мне сообщат, я оставлю министра и подойду к телефону. Своих я предупрежу о твоём звонке.

Распрощавшись, я немедленно набрал номер Горбачёва:

— Михаил Сергеевич, звонил Громыко…

Горбачёв внимательно выслушал моё сообщение, потом сказал:

— Спасибо, Егор, за эту весть. Давай, будем действовать.

Я пригласил своего заместителя Е. З. Разумова, помощника В. Н. Шаркова, и мы сообща, быстро подготовили необходимые данные о Горбачёве.
Запечатав конверт, фельдсвязью сразу же отправили его на Смоленскую площадь в МИД.

Было, наверное, около двенадцати.
До Пленума оставалось пять часов.

Между тем, в моей приёмной скапливалось всё больше людей.
Со всей страны машинами, самолётами прибывали члены Центрального Комитета партии.
Многие первые секретари обкомов заходили ко мне, чтобы получше прояснить для себя ситуацию, высказать свои соображения.

Я уже писал, что хорошо знал многих первых секретарей.
А за два года работы в ЦК моя связь с ними ещё более упрочилась — собственно говоря, работа с обкомами прежде всего шла по линии орготдела. С некоторыми первыми секретарями отношения у меня были близкие, даже доверительные.
Естественно, что по прибытии на чрезвычайно важный, я бы сказал, рубежный Пленум ЦК они шли в отдел, ко мне.

И хотя навалилось много дел по организации похорон, я считал важным, более того, необходимым, обязательным поговорить с каждым, кто пришёл ко мне.

Можно было бы, конечно, принять всех сразу, целую группу секретарей обкомов.
Так частенько поступал в дни Пленумов Брежнев.
Секретари гурьбой вваливались в его кабинет, мест порой не хватало, помню однажды нам с Горбачёвым, тогда ещё секретарём крайкома, пришлось сидеть на подоконнике, начинался общий групповой разговор, который я, надо сказать, не любил, потому что ни одного конкретного вопроса в такой обстановке решить было невозможно.
Правда, можно было услышать некоторые полезные мысли, но чаще — дифирамбы в адрес Брежнева.
А по этой части, надо сказать, среди секретарей встречались особые виртуозы, хотя и в невеликом числе.

Короче говоря, в тот день, 11 марта, я сходу отмёл мысль о том, чтобы принять сразу всех собравшихся в моей приёмной.
Приглашал по одному, но без какой-либо «селекции», как говорится, по живой очереди — кто подошёл раньше, тот и был впереди.
Но разговоры, конечно, по необходимости были краткими — минут по пять-семь, причём очень похожие.
Сразу же следовал вопрос:

— Егор Кузьмич, ну кого будем избирать?

К этом вопросу я, разумеется, был готов и задавал встречный.

— А как вы думаете? На ваш взгляд, кого следовало бы избрать?

Секретари обкомов, все до единого, называли Горбачёва.

Но с некоторыми беседы были, конечно, особо доверительными: я объяснял ситуацию подробнее, рассказывал о вчерашнем заседании Политбюро. Предупреждал, что не исключено выдвижение другой кандидатуры — многое будет зависеть от того, как пройдёт заседание Политбюро, назначенное на три часа.

Несколько первых секретарей сказали мне, что в случае необходимости они готовы выступить на Пленуме ЦК в поддержку Горбачёва.
Причём, не просто с собственным мнением, а от имени целой группы секретарей и членов ЦК.
Как-то сама собой сплотилась своего рода инициативная группа, в которую вошли С. И. Манякин, Ф. Т. Моргун, А. П. Филатов, ещё несколько активных товарищей. Было решено, что во время заседания Политбюро они будут находиться вблизи моей приёмной, а я обещал информировать их по телефону о том, как будут разворачиваться события на Политбюро.

Все находились в ожидании важных перемен. Понимал я и то, как переживает это Горбачёв.
А потому примерно в два часа дня позвонил ему:

— Михаил Сергеевич, были у меня секретари обкомов, человек пятнадцать-двадцать. В общем, есть группа секретарей, которые хотели бы выступить на Пленуме в поддержку. Если потребуется, конечно.

Горбачёв ответил кратко:

— Что ж, это их право.

В три часа мы снова были в Кремле.
Опять Горбачёв сел в торцевой части стола заседаний, но снова не по центру, а сдвинувшись в сторону от места председательствующего.
Он понимал, что сейчас разговор пойдёт именно о нём, но именно ему и предстояло этот разговор начать.

После небольшой паузы Михаил Сергеевич сказал:

— Теперь нам предстоит решить вопрос о Генеральном секретаре. В пять часов назначен Пленум, в течение двух часов мы должны рассмотреть этот вопрос.

И тут поднялся со своего места Громыко.

Всё произошло мгновенно, неожиданно.
Я даже не помню, просил ли он слова или не просил.
Главное, по крайней мере для меня, учитывая утренний звонок Андрея Андреевича, состояло в том, что Громыко стоял.
Все сидели, а он стоял!
Значит, первое слово — за ним, первое предложение о кандидатуре на Генсека внесёт именно он.

Крупная фигура Громыко как бы нависала над столом, я бы даже сказал, подавляла.
Андрей Андреевич заговорил хорошо поставленным, профессиональным, так называемым «дипломатическим» голосом:

— Позвольте мне высказаться,— начал он.— Я много думал и вношу предложение рассмотреть на пост Генерального секретаря ЦК КПСС кандидатуру Горбачёва Михаила Сергеевича.

Громыко говорил весомо, убедительно, кратко охарактеризовал Горбачёва, дав его политический портрет…
За десятилетия у меня накопился немалый политический опыт.
А в 1983—1985 годах, регулярно принимая участие в заседаниях Политбюро и Секретариата ЦК, я понял своеобразные «правила игры» в высшем эшелоне власти, манеру поведения многих членов ПБ.
И могу с уверенностью сказать, что выступление Громыко оказалось неожиданным для некоторых из них.
Так я считал в тот момент, когда был непосредственным свидетелем и участником происходившего.
Так же считаю и сегодня, по прошествии многих лет.
И ещё могу лишь с абсолютной достоверностью сказать следующее: в составе ПБ были люди, которые явно не одобряли выдвижение Горбачёва, понимая, что им придётся уйти в отставку.

Кстати говоря, в то время нередко проскальзывали разговоры о каком-то «завещании» Черненко — якобы в пользу Гришина.
Хотя такое «завещание» не обязательно оказало бы решающее влияние на избрание нового Генерального секретаря, оно, несомненно, затруднило бы выдвижение кандидатуры Горбачёва, голоса могли расколоться. Как выяснилось позднее, никакого «завещания» не было.

Впрочем, чтобы не строить догадок, хочу опереться на объективные факты.

Дело в том, что в силу многолетней работы с Брежневым для Константина Устиновича такой человек, как Гришин, конечно же, был ближе по духу, чем Горбачёв.
И всё-таки Черненко не встал на сторону Гришина, в ином случае возможно бы оставил какой-то документ.
Этот аппаратный человек, которого никак нельзя было назвать политическим деятелем крупного масштаба, но от которого волею судеб зависел выбор нового Генерального секретаря, стоя на краю могилы, проявил сильные гражданские чувства, с большой ответственностью отнёсся к выбору преемника, не поддался на обхаживания.

Tags: СССР, СССР перестройка
Subscribe

promo marss2 июнь 25, 2014 01:11 1
Buy for 10 tokens
"Фак, как быстро пролетело лето. Так много всего запланировала, но ни черта не успела ". Оставлю это тут, чтобы в сентябре не писать Иногда я чувствую себя бесполезным, но затем вспоминаю, что дышу, вырабатывая при этом углекислый газ для растений. Как ввести гопника в замешательство:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments