Нинель Максименко повесть "Новые земли Александра Кубова"

Моё появление на свет стоило жизни моей матери, и меня воспитывала бабушка.
Отец записал меня именем бабушки Саши — Александр.
То ли это случайно получилось — просто ему нравилось имя Саня, то ли потому, что он знал, что бабушке придётся воспитывать меня.
.

Получилось так, что бабушке пришлось возиться со мной ещё больше, чем мог думать отец и чем вообще кто-нибудь мог думать.

Когда началась война и отец ушёл на фронт, мне было семь лет, у нас не было ни одной рабочей карточки, только детская и иждивенческая, хотя смешно даже сказать, какая же бабушка иждивенка?
Кто хочешь иждивенец, только не бабушка.
Но уйти на работу и оставить мальца (это меня) одного дома она не могла, поэтому мы прожили войну без рабочей карточки.
И когда вернулся наконец с фронта отец, то бабушка ему крепко-накрепко сказала, что ребёнок вырос без масла и без витаминов и что-то надо придумать.
.

Пока отец думал, тут как раз ему написал один фронтовой товарищ, дядя Николай, звал к себе: он жил в городе на море и работал на судоремонтном заводе.
Отец очень сомневался, что же будет с московской квартирой, но бабушка сказала ему: «Что тебе дороже — квартира или ребёнок?», и ещё она ему сказала, что настоящий корабельщик должен ходить по палубе корабля, а не по конторским коридорам. И тут он решился.
.

Нам дали товарный вагон, мы в него погрузили все свои вещи и поехали.
.

В обычном нормальном пассажирском поезде надо ехать туда два дня, но мы ехали почти что целый месяц; на остановках отец бегал получать по карточкам, а бабушка — за водой и потом покупала лук и картошку, которые выносили продавать к поездам.
Меня же не выпускали из вагона.
Дело в том, что мы никогда не знали, сколько простоит наш состав, — в нём люди не ехали, в нём везли оборудование, мы были только одни люди во всём поезде.
.
И нас даже один раз заперли на засов, когда мы спали, и мы целый день стучали-стучали, и никто нас не открывал, а потом наш стук услыхали нищие мальчишки, которых было очень много по всему пути, и сказали дорожникам, и нас открыли…
.
А бабушка пригласила мальчишек в вагон и усадила вокруг печки (у нас в вагоне была своя печка-«буржуйка»), поставила перед ними кастрюлю с икрой из тушёного лука и дала каждому по куску хлеба.
.

Когда они поели и ушли, бабушка вздохнула и сказала мне:

— Видишь, тёзка, хорошо, что я у тебя есть, а то у отца всё время свои важные дела, и ты бы тоже вот так же шастал.
.

— Конечно, Буля, — сказал я (дело в том, что бабушку я никогда не называл бабушкой, а Булей. Сначала потому что не выговаривал «бабушка», а говорил «Буля», сокращённое от «бабули», а потом уже мы оба так привыкли, и она меня всегда называла «тёзка», а при отце — «ребёнок»), — конечно, Буля, — сказал я, — и хорошо, что я у тебя есть, хорошо, что мы друг у друга есть.
Мы вдвоём никогда не пропадём.

Это было Булино выражение, она любила его повторять. И действительно, с Булей трудно было пропасть: она умела всё на свете и никогда не унывала. И всё равно мы чуть не пропали.
.

Дело в том, что Буля в первый раз в жизни (по крайней мере, в моей) растерялась.
А всё произошло от того, что она представляла себе жизнь на море совсем другой, чем она была на самом деле.
А когда мы приехали на место и всё увидели, то Буля, как говорится, только ахнула.
.

Наш состав загнали куда-то не туда, и дядя Николай никак не мог нас найти, и отец нервничал, а потом, наконец, прибежал дядя Николай, и они с отцом стали орать и ругаться — что за беспорядки, и куда это нас к чёртовой матери загнали, а потом дядя Николай вдруг остановился посреди ругани, да как засмеётся, и схватил отца за плечи и говорит:
.

— Что это мы с тобой, Леонтий, в самом деле, это всё ерунда, надо смотреть в корень. Давай, говорит, знакомь меня со своими чадами-домочадцами и бежим за машиной.
.

Бегали они очень долго, чуть ли не до вечера, и Буля уже начинала нервничать и сказала мне:
.

— Давай-ка, тёзка, выйдем с тобой на минуточку, посмотрим на город, не станут же воры в товарный вагон забираться.
.

Ну мы с Булей вышли, но встали у самого вокзала, чтобы отец нас сразу мог увидеть. Буля как посмотрела на этот город, так лицо у неё такое стало, как будто, по крайней мере, у неё карточки вытащили.
Прямо напротив вокзала через площадь стояли три больших дома, то есть только скелеты от домов. И такие все чёрные. Единственно, что в них целого осталось — так это лестницы.
И они всё насквозь были видны, и по ним мальчишки носились, в войну, конечно, играли. До нас через площадь доносилось: бах-ба-бах!
.

И Буля сразу стала такая скучная. А мимо шёл как раз какой-то морской офицер. Он остановился около Були и говорит:
.

— Что, гражданочка, смотрите? Да, это следы войны, с моря прямым попаданием.
.

Буля ничего не сказала и часто, часто заморгала. А я тогда спросил этого моряка:
.

— А до моря далеко?

— До моря? Да вот же оно, за вашими спинами.
.

Я обернулся и увидел, что за путями, за товарными вагонами торчат какие-то чёрные палки, и не понял, где же море. Я только подумал, а не спросил, а моряк мне ответил:
...

— Это мачты затопленных кораблей. Война, кругом война…
.

И в этот момент у нас над самым ухом грохнула весёлая музыка: «Путь далёкий до Типерери!..» Моряк засмеялся и сказал:
.

— А вот это уже не война. — И пошёл дальше.
.

Мы с Булей увидели, что, оказывается, перед нашим носом что-то вроде террасы, только без дома, а просто отдельная терраса. И там музыка играет, а туда заходят матросы под ручку с девушками, всё такие весёлые. И Буля говорит: «Это танцплощадка». И тоже повеселела и говорит мне: «Нечего, тёзка, нос вешать».
.

Тут как раз подошли отец и дядя Николай. Отец нам сказал, что с машиной загвоздка получилась, но Николай нас проводит до места — тут недалеко, а он останется с вещами, будет машину ждать. А дядя Николай добавил:
.

— Мы тут мобилизовали наших хлопцев, так что будет полный порядок, не беспокойтесь.
...

Мы пошли как раз мимо танцплощадки, и я увидел, что рядом с ней башня стоит такая, ну вроде кремлёвская, только без макушки и тоже разрушенная. Я спросил дядю Николая:
.

— Прямым попаданием?
.

— Да это ж старинная, можно сказать, историческая, её ещё генуэзцы строили. Ведь наш город когда-то в прошлом был генуэзским портом. Не проходили по истории?
.

Мы шли по узкой улице, прямо не улица, а коридор какой-то, заборы из камня, а дома внутри двора, их и не видно. Идём, идём. Вдруг забор поваленный, и во дворе бугор такой, весь забросанный землёй, да сухая трава торчит. Это, я теперь знал, тоже следы войны. Поднялись по улочке этой в горку, а дядя Николай встал, повернулся и говорит:
.

— Вот смотри-ка, отсюда город наш, как на ладони
..

И правда, крыши, крыши черепичные, а дальше внизу, за путями — море, только оно совсем не синее, а серое, такое же точно, как небо, и даже не поймёшь, где море кончается, а небо начинается.
.

Нам дали комнату в красивом старом особняке. Наверно, раньше там жили какие-нибудь дворяне, но сейчас не позавидуешь — печки в комнате нет, только на кухне, да и то сложенная кое-как.
Никак Буля не могла к ней приспособиться, а парового отопления, как в Москве, нет.
Ну а в комнате камин с огромной такой дырищей — это пустой номер, дров на него нет
. Буля их знает, эти камины — они, как драконы, ненасытны. Да ещё перед окнами деревья — солнышко загораживают.
Такая сырюга — самое подходящее место, чтоб устроить питомник для мокриц.
.

И кто это придумал, что здесь зимы не бывает? Ветрище ледяной, а дождь как зарядит — уж лучше снег. Вот тебе и юг!
.

Прожить здесь без своего огорода и сада было просто невозможно.
Правда, у нас появилась рабочая карточка, отцовская, но и есть ведь надо было отцу не то, что мне или Буле.
Буля вообще ела очень мало, только чай пила, но зато чай ей был необходим больше, чем, например, отцу суп, а мне сахар.
...

В Москве-то хоть хорошо отоваривали карточки, и потом Буля меняла.
То водку на масло, то папиросы на сахар.
А здесь по карточкам ничегошеньки не давали, кроме тяжёлого, мокрого хлеба, которого четыреста граммов и не видно даже, а все местные жили с огородов; да ещё столько было всякого приезжего народа — они, наверное, так же, как и Буля, думали, что на море и рыба, и фрукты, и дров не надо.
А дров-то ещё как надо было! Но их не было. Не было, и всё.
.

На отцовском заводе обещали дрова завезти, да всё никак не могли собраться: видно, не хотели из-за нас одних машину гонять.
Ждали, когда дом заселится. В нашем доме должен был жить главный инженер и ещё кто-то.
......

Мы с Булей навели уют как умели, вот только лампочка у нас голая висела — наш московский абажур Буля уже давно обменяла мне на валенки.
Но какой же может быть уют, если холод собачий? Я весь этот уют обменял бы на хорошую печечку, да ещё с полушубочком! Вот где рай-то!
..

Ну, Буля меня послала на разведку местности — выяснить, как аборигены решают дровяной вопрос.
Мне же легче было, чем Буле, завести знакомство.
Я зашёл в гости к мальчику, с которым мы познакомились на улице около нашего дома, и ещё заходил к другому, но ничего утешительного для нас я выяснить не мог.
Насчёт дров здесь всегда-то туговато было, у местных жителей печечки понаставлены в комнатах: хоть соломинками топи — накаляются докрасна, и готовь на ней и грейся — душа радуется.
Ну а с нашим-то дурацким камином да с печищей — нам надо, чтоб каждый день паровоз бы дрова подвозил.
...

Вот Буля и скисла.
Я её такой, пожалуй, и не видел.
Первый день мы без супа и без чаю спать легли, во второй тоже, на третий Буля у соседей кипяточком разжилась, а дальше-то что?
.

Ну я и говорю: «Всё, что мы с тобой, Буля, знаем и умеем, здесь не годится. Здесь надо всё по-новому, будто мы робинзоны».
.

Буля сидела, задумавшись, а тут словно её кто подтолкнул. Она вскочила с табуретки и помчалась, и на ходу говорит:

— Ты у меня, тёзка, просто Цицерон.

— Ну почему же, Буля, Цицерон?

— Соображаешь здорово!
...

Я ещё сообразить ничего не успел, а смотрю, Буля тащит какого-то мужика. Он в комнату вошёл, огляделся, к окну подошёл и сказал: «Сюда тягу сделаем». А Буля мне так хитро подмигнула.
..

А потом этот дядька ушёл и долго не приходил, а пришёл, таща на плече круглую чугунную печку, «буржуйку».
..

Ну и к вечеру у нас уже стояло главное украшение комнаты — чудо-печечка с длинной трубой, выходящей в форточку, а дядька ушёл от нас в парадном отцовском кителе.
..

— Ну, тёзка, вместе отвечать будем перед отцом.

— А мы, Буля, давай ему сейчас не скажем, зачем расстраивать трудящегося человека, зачем ему радость портить, потом как-нибудь.
...

Буля засмеялась и погрозила мне пальцем: «Ах ты хитрюга, и трусишка к тому же!»

Пока что будущее объяснение с отцом из-за кителя поблёкло перед радостями жизни.
На печечке варился суп, распространяя аромат жаренного на лярде лука, а рядом притулился кофейник с кипяточком.
Хорошо, что в наших вещах нашёлся алюминиевый кофейник, а то чайник не уставился бы вместе с кастрюлей на нашей игрушечной печечке.
..

На дрова пошли все наши упаковочные материалы: коробка из-под посуды, старые газеты, картонки, обёрточная бумага. Но всё это сгорало моментально и не разрешало дровяную проблему.

— Надо в подвале посмотреть, что-нибудь да найдётся, что горит; если и дров нет, то хоть хлам какой-нибудь, — сказала Буля.
.