Владимир Зазубрин роман "Два мира" (1920)

Отец работал на железной дороге, участвовал в революционном движении. Мать занималась домашним хозяйством. В 1906 семья переехала в Сызрань, где будущий писатель учился в гимназии, участвовал в большевистском подполье.

В 1916 году был арестован за революционную пропаганду.
После освобождения в августе 1917 мобилизован в армию и направлен в Павловское военное училище в Петрограде.

.

После Октябрьской революции отправился в Сызрань и в августе 1918 попал по мобилизации в Оренбургское военное училище, которое после захвата города РККА было эвакуировано в Иркутск.
После десятимесячной учёбы получил чин подпоручика[2]. С лета 1919 служил в колчаковской армии.

..

В октябре перешёл к красным  в период лечения от тифа и написал свой первый роман «Два мира», о котором положительно отзывались Ленин и Максим Горький.
..
Роман  очень хорош.
Автор и сам был юнкером и сам служил у Колчака .потому  описывает с натуры.
..
Есть в сети.
.
Отрывок под катом
..

Темное облако закрыло луну. Блестящая цепочка штыков, погоны полковника и его шашка потухли. Черная лопата бороды Орлова поднялась кверху. Офицер несколько секунд смотрел на небо.
.

– До рассвета еще часа два, – вслух подумал он и, нагнувшись с седла к солдатам, крикнул:
.
– Господа, до утра село в нашем распоряжении. К восходу солнца чтобы здесь не осталось ни одного большевика!
..

Темные колонны зашевелились, колыхаясь, стали пропадать в темноте.

Орлов со штабом отряда расположился в доме священника.
Толстая попадья, с простоватым широким лицом, гладко причесанная, в длинном сером платье, накрывала на стол.
Денщик полковника из походного сундука вынимал бутылки с водкой и коньяком.
Орлов со скучающим лицом, позевывая, слушал своего помощника капитана Глыбина.
Глыбин говорил что-то о сторожевом охранении, о большевиках, об убитых и раненых солдатах.
Полковник едва схватывал обрывки фраз, концы мыслей. Сегодня он весь день провел на жаре, в седле, основательно устал.
Его взгляд, тяжелый, подернутый налетом безразличия, следил за пухлыми руками попадьи, ловко расставлявшей на чистой скатерти тарелки с солеными грибами, огурцами, с ворохами белоснежного хлеба, сдобных шанег, сметаны.
Орлов взял большой, холодный, сочный груздь, помял его немного во рту и жадно проглотил.
Налил чарку водки, выпил и опять потянулся к грибам.
.

– Пейте, капитан!
.

Глыбин оборвал деловой разговор, басом кашлянул в кулак, пододвинул к себе рюмку.
Черное, давно не бритое лицо капитана с жирными, трясущимися щеками расплылось в довольную улыбку. Глаза растянулись узкими щелочками. Жесткие усы оттопырились.

На улицах кучками бродили солдаты. Кованные железом приклады винтовок с треском стучали в двери темных, молчаливых домов. Высокий рыжий фельдфебель из роты Нагибина со своим шурином, маленьким, кривоногим, унтер-офицером, и двумя солдатами ломился в ворота Николая Чубукова.
.

– Отпирай, сволочь! Перестреляю всех. Язви вас в душу.
.

Ворота под напором четырех мужиков трещали, скрипели. Хозяин дома выскочил на двор.
.

– Погодите маленько, братцы, я мигом открою, – голос Чубукова от страха дрожал и обрывался.

– Какие мы тебе, большевику-собаке, братцы, – орал фельдфебель.

– А я знаю рази, хто ж вы? – оправдывался хозяин, распахивая ворота.

– Вот знай теперь, кто мы!
.

Круглый, тяжелый кулак унтер-офицера стукнул в подбородок старика. Чубуков щелкнул зубами и замолчал. Фельдфебель, широко распахивая дверь, первый вломился в избу.
.

– Большевики есть? – стукнула о пол винтовка.
.

Посуда зазвенела на полке. Проснулся и заплакал ребенок. Молодая женщина, бледнея, затрясла люльку, хотела запеть, но голос у нее осекся, язык тяжело завяз во рту. Старуха, жена Чубукова, вышла из-за печки.
.

– Господь с вами, ребятушки, какие у нас большевики.
.

– А это кто? Чья жена? Партизанка?

– Что вы, господа, какая там партизанка. Дочь она моя, а зять здесь же, дома, никакой он не партизан, не большевик, – робко говорила сзади Чубукова.
.

Мужик с черной бородой, в потертой гимнастерке без погон слез с полатей.
.

– Я, господа, не большевик, я солдат-фронтовик, георгиевский кавалер, ефлейтур.

– Ага! Ну, а жена-то у тебя все-таки большевичка!
.
Фельдфебель нагло засмеялся, оскалив ряд кривых черных зубов. Зять Чубукова попробовал было ухмыльнуться, но у него только скривились губы, лицо побледнело, на глазах навернулись слезы. Фельдфебель шагнул к женщине, оторвал ее руку от люльки и потянул к себе. Женщина взвизгнула, заплакала, стала вырываться.
..

– Не дело задумали, господин, – загородил дорогу чернобородый.
 – Дело не дело, не твое дело, – крикнул унтер и больно ткнул в лицо ефрейтору дулом нагана.
.

Фельдфебель тащил рыдавшую женщину в сени. Ребенок звонко плакал.
.

– Господин, что же это такое? Матушка пресвятая заступница.
.

Старушка упала на колени, с отчаянием стала креститься па передний угол, кланяться низко до полу. Чубуков тяжело сел на постель. Серые, большие глаза старика были полны тоски и отчаяния. В сенях на полу слышался глухой шум возни.
.

– Вася, помоги! Ой, не могу я! Вася, не дай опозорить!
.

Фельдфебель злобно ругался и затыкал разорванной кофтой рот женщины. Чернобородый метнулся к выходу. Унтер-офицер развернулся и сильно стукнул его револьвером по щеке. Мужик со стоном упал на пол. Дуло нагана воткнулось ему в рот.
.

– Только пошевельнись, сокрушу!

– Толкачев, иди-ка подержи ее, не дается, сука, – позвал рыжий из сеней.
.

Молодой солдат с тупым, равнодушным лицом, громыхнув винтовкой, вышел за дверь. Чернобородый рычал и громко всхлипывал, катаясь по полу. Старуха молилась. Ребенок взвизгивал охрипшим голосом.
.

Несколько солдат ворвались в школу. Молоденькая учительница с белокурой головой и большими голубыми глазами встретила красильниковцев на пороге.
.

– Что вам нужно, господа?
.

Глаза девушки смотрели с недоумением и страхом. Восемнадцатилетний доброволец Костя Жестиков, быстро схватив учительницу за руки, громко поцеловал. Солдаты захохотали. Жестиков нагнулся немного и, быстрым движением разрывая юбку девушки, повалил ее на пол.
.

– Стой! Что здесь такое?
.

В школу забежал поручик Нагибин. Доброволец бросил учительницу, вскочил с пола. Поручик увидел на секунду белое, нагое тело девушки, разорванное платье, огромные, полные ужаса глаза.
.

– Вон отсюда! – Офицер затопал ногами.
.
Солдаты неохотно повернулись к двери, стали выходить. Учительница с трудом поднялась и, пошатываясь, пошла в другую комнату. Перед глазами офицера снова манящей белизной блеснуло нагое женское белое тело.
.

– Подождите, куда же вы?
.

Учительница ускорила шаги, почти побежала. Сильное, дурманящее, хмельное желание наполнило мозг Нагибина. Он быстро догнал девушку и, не слыша ее отчаянного крика, жадно схватил за талию. Теплота обнаженной кожи пахнула в лицо поручику.

Гибкое, как ветка, тело забилось в крепких руках мужчины.

Солдаты в соседней комнате разломали прикладами и штыками сундучок с вещами учительницы. Костя Жестиков, топча сапогами подушку в чистой наволочке и белое одеяло, сброшенное с постели, шарил руками под матрацем.
.

– Нет ли у нее оружия, у стервы, – ворчал доброволец.
.

Солдаты, разломав сундук, смеясь выбрасывали на пол женское белье.
.

– Ишь, Нагибин-то наш, хорош гусь, нечего сказать. Нам не дал, а сам взялся, брат.
.

Ни черта, ребята, останется и нам, – утешал Костя, сбрасывая с этажерки книги.
.

По улице свистели пули, хлопали выстрелы. Солдаты по малейшему подозрению стреляли в первого встречного. В домах плакали женщины, трещали разламываемые сундуки, скрипели засовы амбаров и кладовок.

Победители расправлялись.

К Орлову через каждые десять-пятнадцать минут приводили арестованных, заподозренных в большевизме. Полковник сильно охмелел. Разбираться долго ему не хотелось. После двух-трех вопросов он свирепо таращил пьяные глаза, рычал:
.

– Большевики, мерзавцы! Отправить их в Москву!
.

Арестованных выводили на двор и, быстро раздевая, рубили шашками. С одной из последних партий привели женщин. Попадья, плакавшая в углу, подошла к Орлову.
.

– Господин полковник, это не большевички, я знаю.
.

– Молчать! Я лучше знаю, кто они. Мои молодцы зря не арестуют. Может быть, ты сама большевичка? А? Я почем знаю?
..

Попадья испуганно попятилась и вышла в другую комнату. Полковник посмотрел на плачущих женщин, махнул рукой.
.

– В Москву!
.

На дворе, пока их зарубали, они боролись, визжали, кусали гусарам руки. Полковник и Глыбин пили коньяк. Четырехугольники окон стали светлеть. Кончая последнюю бутылку, Орлов крикнул вестового.
.

– Шарафутдин, позови мне начальника комендантской команды.
.

Прапорщик Скрылсв явился быстро и, вытянувшись, остановился в дверях. Произведен он был недавно, с новым положением своим еще не освоился, перед полковником трепетал больше, чем всякий рядовой.
.

– Скрылев, кажется, рассвет близко?

– Так точно, господин полковник, уже светает.

– Гм-м! Зажигайте село.
.

Полковник сказал это спокойно, как будто дело шло о кучке старого хлама, а не о богатом Широком, о том самом Широком, в котором были две начальные школы, одна высшая начальная, библиотека в десять тысяч томов, народный дом и лесопилка. Попадья упала в ноги офицеру:
.

– Господин полковник, не разоряйте нас, не губите.
.
Щеки попадьи тряслись, она ловила грязные сапоги Орлова и целовала их. Лампадка перед иконой Христа потухла и зачадила. Полковник встал. В комнате было почти совсем светло.
.

– Шарафутдин, коня!
.

Капитан Глыбин, адъютант, корнет Полозов и еще несколько офицеров, пивших с полковником, звеня шпорами, пошли к выходу. Садясь на лошадь, Орлов приказал адъютанту:
.

– Корнет, передайте Скрылеву, чтобы тушить не давал. Всех, кто будет мешать поджогу или спасать свое имущество, расстреливать на месте.
.

Учительница очнулась. Лежала она на полу совершенно голая. Рядом валялись лохмотья ее разорванного платья, окурки. Пол был истоптан десятками ног, заплеван зеленой, зловонной слюной.