Хемингуэй - человек и образ
Великий писатель оставляет векам не только свои произведения, но и свой образ. И бывает очень неосторожно с его стороны привлекать слишком много внимания не к плодам своего воображения, а к своей персоне из плоти и крови. Писателю не следует делать публичных попыток сравняться со своими героями.
Ибо воображаемому персонажу простят претензии на совершенство, а реальному человеку не простят.
.
2 июля 1961 года покончил с собой Эрнест Хемингуэй.
Ибо воображаемому персонажу простят претензии на совершенство, а реальному человеку не простят.
.
2 июля 1961 года покончил с собой Эрнест Хемингуэй.
..
Хемингуэй идеально пришелся впору советским шестидесятым: коммунистическая химера в ее бюрократическом завершении уже умирала, а культ мужества и благородства, из которого она родилась, еще держался.
И Хемингуэй указал стиль, позволявший любить справедливость и прогресс, во всех остальных отношениях оставаясь отнюдь не паинькой.
Он учил не столько побеждать, сколько красиво проигрывать.
.
Трагедии Хемингуэя разворачивались именно в таких декорациях, с использованием такого реквизита, чьи одни лишь имена для советских мальчишек звучали сказочной музыкой.
.
И Хемингуэй указал стиль, позволявший любить справедливость и прогресс, во всех остальных отношениях оставаясь отнюдь не паинькой.
Он учил не столько побеждать, сколько красиво проигрывать.
.
Трагедии Хемингуэя разворачивались именно в таких декорациях, с использованием такого реквизита, чьи одни лишь имена для советских мальчишек звучали сказочной музыкой.
.
«Перно – зеленоватый суррогат абсента. Если налить в него воды, оно делается беловатым, как молоко».
«Утром я спустился по бульвару Сен-Мишель до улицы Суфло и выпил кофе с бриошами. Утро выдалось чудесное. Конские каштаны Люксембургского сада были в цвету. …Студенты шли мимо, кто в юридический институт, кто в Сорбонну. …Я сел в автобус и доехал до церкви Мадлен, стоя на задней площадке. От церкви Мадлен я прошел по бульвару Капуцинов до оперы, а оттуда в свою редакцию».
.
Одна только музыка этих имен приводила на ум слова очаровательной распутницы Брет: «Да я вся точно кисель, как только ты тронешь меня».
.
«Утром я спустился по бульвару Сен-Мишель до улицы Суфло и выпил кофе с бриошами. Утро выдалось чудесное. Конские каштаны Люксембургского сада были в цвету. …Студенты шли мимо, кто в юридический институт, кто в Сорбонну. …Я сел в автобус и доехал до церкви Мадлен, стоя на задней площадке. От церкви Мадлен я прошел по бульвару Капуцинов до оперы, а оттуда в свою редакцию».
.
Одна только музыка этих имен приводила на ум слова очаровательной распутницы Брет: «Да я вся точно кисель, как только ты тронешь меня».
.
У нас-то никаких и распутниц не было, одни только бляди…
.
.
И мужское бессилие нам представлялось верхом позора, а у Хемингуэя и оно подается как красивая драма.
«Это забавно, — сказал я. – Это очень забавно».
«Это забавно, — сказал я. – Это очень забавно».
Такая изысканная мужественная сдержанность:
«Я лег ничком на кровать. Мне было очень тяжело»; «Я заплакал»…
Никаких лишних слов – зафиксировали и пошли дальше.
«И ничего, ничего нельзя сделать, — сказал я».
.
«Я лег ничком на кровать. Мне было очень тяжело»; «Я заплакал»…
Никаких лишних слов – зафиксировали и пошли дальше.
«И ничего, ничего нельзя сделать, — сказал я».
.
«Ромеро заставлял по-настоящему волноваться, потому что в его движениях была абсолютная чистота линий и потому что, работая очень близко к быку, он ждал спокойно и невозмутимо, пока рога минуют его».
.
.
Готовность на смертельный риск во имя абсолютно бесцельной красоты – это и есть стиль раннего Хемингуэя. При этом нужно избегать неприятных разговоров об участи волов и лошадей, — лес рубят – щепки летят.
.
.
«Служители и личные слуги матадоров шли по проходу, неся на плечах ивовые корзины. В корзинах были плотно уложены туго свернутые, запачканные кровью плащи и мулеты. Слуги матадоров открыли тяжелые кожаные футляры, прислонив их к барьеру так, что видны были обернутые красным рукоятки шпаг…
— Они, должно быть, жесткие от крови, — сказал Билл.
— Странно, — сказала Брет. — Совсем не обращаешь внимания на кровь».
.
.
Истинные ценители боя быков и о своих трагедиях не любят распространяться.
.
.
Мы пообедали в ресторане «Ботэн», на втором этаже. Это один из лучших ресторанов в мире. Мы ели жареного поросенка и пили «риоха альта».
- Не напивайся, Джейк, - сказала она. – Не из-за чего.
- Я вовсе не напиваюсь, - сказал я. – Я просто попиваю винцо. Я люблю выпить винца.
.
.
Когда в середине двадцатых Дос Пассос и Скотт Фицджеральд определили будущее Хемингуэя как Байрона 20 века, это было очень даже неглупо.
Благородный одиночка! Эстет-боксер!
И отчасти даже матадор! (Хорошо, не додумались сравнить его с Фенимором Купером.)
.
Благородный одиночка! Эстет-боксер!
И отчасти даже матадор! (Хорошо, не додумались сравнить его с Фенимором Купером.)
.
Разумеется, и у раннего Хемингуэя полным-полно звуков и красок смертельного ужаса и смертельной усталости.
.
«Невозможно было уговорить женщин отдать своих мертвых детей. Иногда они держали их на руках по шесть дней».
«Когда артиллерийский огонь разносил окопы у Фоссальты, он лежал плашмя и, обливаясь потом, молился: «Иисусе, выведи меня отсюда, прошу тебя, Иисусе»».
«Он хотел жить, не связывая себя ничем».
.
.
«Невозможно было уговорить женщин отдать своих мертвых детей. Иногда они держали их на руках по шесть дней».
«Когда артиллерийский огонь разносил окопы у Фоссальты, он лежал плашмя и, обливаясь потом, молился: «Иисусе, выведи меня отсюда, прошу тебя, Иисусе»».
«Он хотел жить, не связывая себя ничем».
.
И любовные истории Хемингуэй умел заканчивать отнюдь не высокой трагедией: Джульетта собирается замуж за обманувшего ее майора, а Ромео заражается гонореей от случайной подружки.
Но ни ужас, ни усталость, ни цинизм отнюдь не являются хемингуэевской монополией, трагедия среди красивого праздника – вот главная прелесть Хемингуэя.
А в среднем его периоде — даже попытка обойтись одним только праздником без трагедии.
.
Но ни ужас, ни усталость, ни цинизм отнюдь не являются хемингуэевской монополией, трагедия среди красивого праздника – вот главная прелесть Хемингуэя.
А в среднем его периоде — даже попытка обойтись одним только праздником без трагедии.
.
Простившись с оружием, Хемингуэй взялся за ружье.
Среди зеленых холмов Африки он тоже окружен чрезвычайно аппетитным реквизитом: манлихеры, спрингфилды, куду, львы, носороги, зеленые тенты в тени развесистого дерева, где можно, наслаждаясь прохладным ветром, уплетать свежее масло, отбивные из газельего мяса с картофельным пюре, зеленую кукурузу и консервированные фрукты, – как всегда, не забывая и о напитках: тяжелое и густое немецкое пиво из оплетенной соломой бутылки с горлышком, обернутым серебряной фольгой, с черно-желтой этикеткой, на которой красуется всадник в доспехах.
А на десерт «Казаки» Толстого — очень хорошая повесть.
.
Среди зеленых холмов Африки он тоже окружен чрезвычайно аппетитным реквизитом: манлихеры, спрингфилды, куду, львы, носороги, зеленые тенты в тени развесистого дерева, где можно, наслаждаясь прохладным ветром, уплетать свежее масло, отбивные из газельего мяса с картофельным пюре, зеленую кукурузу и консервированные фрукты, – как всегда, не забывая и о напитках: тяжелое и густое немецкое пиво из оплетенной соломой бутылки с горлышком, обернутым серебряной фольгой, с черно-желтой этикеткой, на которой красуется всадник в доспехах.
А на десерт «Казаки» Толстого — очень хорошая повесть.
.
Среди этого пиршества духа и брюха Хемингуэй произносит кощунственные для романтика слова: «Жизнью своей я очень доволен».
.
Но писать ему необходимо для того, чтобы жизнь не утратила свою прелесть.
При этом он абсолютно уверен, что писательская работа может служить самоцелью.
Ибо истинные произведения искусства бессмертны.
Да только люди не хотят больше заниматься искусством, потому что тогда они будут не в моде и вши, ползающие по литературе, не удостоят их своей похвалы. Популярными писатели нынче становятся, благодаря не лучшим, а худшим качествам их произведений.
.
.
Но писать ему необходимо для того, чтобы жизнь не утратила свою прелесть.
При этом он абсолютно уверен, что писательская работа может служить самоцелью.
Ибо истинные произведения искусства бессмертны.
Да только люди не хотят больше заниматься искусством, потому что тогда они будут не в моде и вши, ползающие по литературе, не удостоят их своей похвалы. Популярными писатели нынче становятся, благодаря не лучшим, а худшим качествам их произведений.
.
Такой вот жрец чистого искусства.
Ведущий опасную и вкусную жизнь в неизменно дивных декорациях — воды Гольфстрима, леса Вайоминга, роскошная вилла в соседстве с нищим рыбацким поселком, столкновение которых порождает на свет нового героя, волка-одиночку Гарри Моргана, рискующего жизнью уже не эстетики ради, но лишь для того, чтобы его жена и дети не разделяли окружающую нищету.
.
Снова потрясающая смесь романтики и гиперреализма: «Он крючком зацепил его голову и повернул ее к себе, потом приставил дуло автомата и спустил курок. Звук от выстрела был такой, какой бывает, когда палкой ударишь по зрелой тыкве».
.
Ни одного общего слова — только предметы, действия и звуки.
.
Ведущий опасную и вкусную жизнь в неизменно дивных декорациях — воды Гольфстрима, леса Вайоминга, роскошная вилла в соседстве с нищим рыбацким поселком, столкновение которых порождает на свет нового героя, волка-одиночку Гарри Моргана, рискующего жизнью уже не эстетики ради, но лишь для того, чтобы его жена и дети не разделяли окружающую нищету.
.
Снова потрясающая смесь романтики и гиперреализма: «Он крючком зацепил его голову и повернул ее к себе, потом приставил дуло автомата и спустил курок. Звук от выстрела был такой, какой бывает, когда палкой ударишь по зрелой тыкве».
.
Ни одного общего слова — только предметы, действия и звуки.
.
Волк-одиночка вновь погибает несломленным, но уже в гранках Хемингуэй влагает в его растрескавшиеся губы новые заветные слова, привезенные из осажденного Мадрида: «Все равно человек один не может ни черта».
Потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это.
А его творцу понадобилось наступление фашизма, чтобы он сумел преодолеть свое отвращение к политике и особенно к политикам и вместо героя, в одностороннем порядке заключившего сепаратный мир, обратился к герою, подписавшему договор на пятьдесят лет необъявленных войн.
Его Филипп из «Пятой колонны» большой, шумный, в резиновых сапогах.
Он способен куражиться, буйствовать — оставаясь при этом довольно-таки картонным.
.
Потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это.
А его творцу понадобилось наступление фашизма, чтобы он сумел преодолеть свое отвращение к политике и особенно к политикам и вместо героя, в одностороннем порядке заключившего сепаратный мир, обратился к герою, подписавшему договор на пятьдесят лет необъявленных войн.
Его Филипп из «Пятой колонны» большой, шумный, в резиновых сапогах.
Он способен куражиться, буйствовать — оставаясь при этом довольно-таки картонным.
.
Зато Роберт Джордан из романа «По ком звонит колокол» — истинный рыцарь без страха и упрека.
Но этот паладин, как и все хемингуэевские герои, умеет и с аппетитом поесть: «Мясо было заячье, поджаренное с луком и зеленым перцем, и к нему – соус из красного вина, в котором плавал мелкий горошек. Хорошо прожаренная зайчатина легко отделялась от костей, а соус был просто великолепный. За едой Роберт Джордан выпил еще кружку вина».
.
Выпивка не мешает братской близости. И небратской тоже: «Она прижалась к нему еще теснее, и его губы стали искать ее губы, и нашли, и приникли к ним, и он почувствовал ее, свежую, и гладкую, и молодую, и совсем новую, и чудесную своей обжигающей прохладой».
.
Но этот паладин, как и все хемингуэевские герои, умеет и с аппетитом поесть: «Мясо было заячье, поджаренное с луком и зеленым перцем, и к нему – соус из красного вина, в котором плавал мелкий горошек. Хорошо прожаренная зайчатина легко отделялась от костей, а соус был просто великолепный. За едой Роберт Джордан выпил еще кружку вина».
.
Выпивка не мешает братской близости. И небратской тоже: «Она прижалась к нему еще теснее, и его губы стали искать ее губы, и нашли, и приникли к ним, и он почувствовал ее, свежую, и гладкую, и молодую, и совсем новую, и чудесную своей обжигающей прохладой».
.
Мир — хорошее место, и за него стоит драться.
Пусть даже это наступление окончится неудачей, что ж, другое будет удачным.
.
Пусть даже это наступление окончится неудачей, что ж, другое будет удачным.
.
Это писал уже не глашатай потерянного поколения, разочаровавшегося в высоких словах, — это был стиль нового Хемингуэя!
.
.
Генерал Бартон рассказывал корреспондентам, что у него на карте впереди линии фронта всегда воткнута булавка, указывающая на местопребывание старины Эрни.
В его джипе ехали молодые участники Сопротивления, приводившие к нему местных жителей, которые могли что-то знать о немецкой обороне, — где они видели немецкие танки и в каком количестве.
Штаб-квартиру старина Эрни устроил в отеле «Гран Венер», где остался отличный винный погреб.
На постели были свалены револьверы всех систем, а под кроватью размещался небольшой склад виски, входившего в армейский рацион; ванна была заполнена ручными гранатами, а из таза торчали горлышки бутылок с бренди.
.
В его джипе ехали молодые участники Сопротивления, приводившие к нему местных жителей, которые могли что-то знать о немецкой обороне, — где они видели немецкие танки и в каком количестве.
Штаб-квартиру старина Эрни устроил в отеле «Гран Венер», где остался отличный винный погреб.
На постели были свалены револьверы всех систем, а под кроватью размещался небольшой склад виски, входившего в армейский рацион; ванна была заполнена ручными гранатами, а из таза торчали горлышки бутылок с бренди.
.
В конце концов Хемингуэй вступил в Париж раньше генерала Леклерка, удостоившись его послания так далеко, как только возможно.
Что вызвало бешеную ревность товарищей по перу, кое-кому из которых старый боксер даже расквасил нос.
В отместку на него настучали, что он нарушил статус военного корреспондента, которые, согласно Женевской конвенции, не должны были принимать прямого участия в военных действиях.
Началось целое разбирательство, стрелял он из автомата или только взял его подержать, но в итоге Хемингуэю удалось дожить в прежнем статусе до конца войны в отеле «Ритц», который он самолично отбил у неприятеля.
.
Что вызвало бешеную ревность товарищей по перу, кое-кому из которых старый боксер даже расквасил нос.
В отместку на него настучали, что он нарушил статус военного корреспондента, которые, согласно Женевской конвенции, не должны были принимать прямого участия в военных действиях.
Началось целое разбирательство, стрелял он из автомата или только взял его подержать, но в итоге Хемингуэю удалось дожить в прежнем статусе до конца войны в отеле «Ритц», который он самолично отбил у неприятеля.
.
Там-то и начался его роман с Мэри Уэлш, его четвертой и последней женой, которой он публично предложил стать его женой на восьмой день знакомства, подводя черту под своим третьим браком с гораздо более знаменитой журналисткой, чье имя сейчас носит даже специальная международная премия.
.
.
Мэри была далеко не столь экстравагантна, но ни она, ни Марта не сделались «донорами» последней возлюбленной последнего альтер эго Хемингуэя полковника Кантуэлла.
.
Прообразом Ренаты из романа «За рекой в тени деревьев» стала прекрасная венецианка Адриана Иванчич, принадлежащая к аристократическому далматинскому роду.
Она познакомилась с Хемингуэем в 1949 году, когда ей было девятнадцать, а в 1983-м покончила с собой – трагедия среди пышных декораций продолжалась и после смерти Байрона двадцатого века.
.
.
Прообразом Ренаты из романа «За рекой в тени деревьев» стала прекрасная венецианка Адриана Иванчич, принадлежащая к аристократическому далматинскому роду.
Она познакомилась с Хемингуэем в 1949 году, когда ей было девятнадцать, а в 1983-м покончила с собой – трагедия среди пышных декораций продолжалась и после смерти Байрона двадцатого века.
.
Юная Дездемо… пардон, Рената полюбила стареющего, практически умирающего солдата не за муки, а за то, что, будучи трагической личностью, он, тем не менее, никогда не чувствовал себя несчастным.
Юность и старость, любовь и смерть среди элегантнейших декораций, напитков и блюд – коктейль «Хемингуэй» смешан в эталонных пропорциях: Венеция, палаццо, каналы и гондолы, мартини «Монтгомери» с мелкими оливками, нежный омар, крупный, но не жесткий с превосходными клешнями, редерер сорок второго года, аромат жареной грудинки и почек, отдающий темным, приглушенным душком тушеных грибов…
.
Юность и старость, любовь и смерть среди элегантнейших декораций, напитков и блюд – коктейль «Хемингуэй» смешан в эталонных пропорциях: Венеция, палаццо, каналы и гондолы, мартини «Монтгомери» с мелкими оливками, нежный омар, крупный, но не жесткий с превосходными клешнями, редерер сорок второго года, аромат жареной грудинки и почек, отдающий темным, приглушенным душком тушеных грибов…
.
Этот мужественный немногословный герой – уж не пародия ли он?
А вечно цветущие декорации с шикарным реквизитом – уж не пошлость ли это?
А вечное бегство из обыденности в экзотику – там хорошо, где нас нет, словно бы каждый раз намекает Хемингуэй, - а ну как это инфантилизм?
.
А вечно цветущие декорации с шикарным реквизитом – уж не пошлость ли это?
А вечное бегство из обыденности в экзотику – там хорошо, где нас нет, словно бы каждый раз намекает Хемингуэй, - а ну как это инфантилизм?
.
Неужто и его шедевр – «Старик и море» - выстроен по той же схеме?..
Слава богу, нет.
Здесь даже Гольфстрим не красивая экзотика, а величественная и равнодушная среда обитания, в которой людям приходится бороться за жизнь.
И реквизит здесь самый аскетичный – багор, гарпун и обернутый вокруг мачты заплатанный парус из мешковины.
.
Здесь даже Гольфстрим не красивая экзотика, а величественная и равнодушная среда обитания, в которой людям приходится бороться за жизнь.
И реквизит здесь самый аскетичный – багор, гарпун и обернутый вокруг мачты заплатанный парус из мешковины.
.
Каким же дешевым пижонством здесь смотрелись бы какие-нибудь бутылки с бренди или омары!
Кажется, впервые за много лет Хемингуэй написал вещь, в которой не было ни десертной ложечки гедонизма.
И с редкостной силой показал, что по-настоящему величественным бывает только мужество без украшений.
Преодоление опасности естественной, а не вызванной искусственно, пусть даже сколь угодно искусно.
Гордыня несгибаемых матадоров выглядит едва ли не позерством в сравнении со смиренной несгибаемостью старика: смирение пришло к нему, «не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства».
.
Кажется, впервые за много лет Хемингуэй написал вещь, в которой не было ни десертной ложечки гедонизма.
И с редкостной силой показал, что по-настоящему величественным бывает только мужество без украшений.
Преодоление опасности естественной, а не вызванной искусственно, пусть даже сколь угодно искусно.
Гордыня несгибаемых матадоров выглядит едва ли не позерством в сравнении со смиренной несгибаемостью старика: смирение пришло к нему, «не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства».
.
Может быть, именно героизм обыденности растрогал сердца Нобелевского комитета, когда он в 1954 году наконец-то присудил Хемингуэю давно заслуженную премию «за выдающееся мастерство в области современной (а какой еще?) литературы», прибавив авторитета более себе, чем Хемингуэю.
Да еще прочитав ему ханжеское наставление в том духе, что его ранние работы отличались-де некоторой жестокостью, цинизмом и грубостью, что, впрочем, отчасти искупается героическим пафосом.
.
Да еще прочитав ему ханжеское наставление в том духе, что его ранние работы отличались-де некоторой жестокостью, цинизмом и грубостью, что, впрочем, отчасти искупается героическим пафосом.
.
Эта фабрика фальшивого золота им.А.Нобеля в ту пору чеканила монету в пропорции примерно два к одному — две части латуни на одну часть золота (сегодня и эта пропорция представляется ей недопустимо расточительной).
Тридцать пять тысяч долларов для Хемингуэя тоже не были определяющей суммой: за одну только публикацию романа «За рекой в тени деревьев» в журнале «Космополитен» он получил восемьдесят пять тысяч.
.
Тридцать пять тысяч долларов для Хемингуэя тоже не были определяющей суммой: за одну только публикацию романа «За рекой в тени деревьев» в журнале «Космополитен» он получил восемьдесят пять тысяч.
.
Но премия сыграла в его жизни роковую роль.
Хемингуэй давно высказывался о литературных премиях как о дурацкой затее:
.
«Премии только мешают. Ни один сукин сын, получивший Нобеля, не написал после этого ничего заслуживающего перечитывания»,
.
«Эта премия — проститутка, которая может соблазнить и заразить дурной болезнью.
Я знал, что рано или поздно я получу ее, а она получит меня.
А вы знаете, кто эта маленькая блудница по имени Слава? Маленькая сестра смерти».
.
Хемингуэй давно высказывался о литературных премиях как о дурацкой затее:
.
«Премии только мешают. Ни один сукин сын, получивший Нобеля, не написал после этого ничего заслуживающего перечитывания»,
.
«Эта премия — проститутка, которая может соблазнить и заразить дурной болезнью.
Я знал, что рано или поздно я получу ее, а она получит меня.
А вы знаете, кто эта маленькая блудница по имени Слава? Маленькая сестра смерти».
.
О гламурной славе он высказывался и менее пафосно: «Как будто кто-то нагадил в моем доме, подтер задницу страницей из глянцевого журнала и все это оставил у меня».
.
Но самоубийство Хемингуэя разом вернуло его образу романтическую красоту.
Хемингуэй постоянно размышлял о самоубийстве и о бессмертии.
И ему удалось попасть в «Бессмертие» — я имею в виду роман Милана Кундеры.
.
Герой Кундеры из утренних новостей узнает о новой биографии Хемингуэя, сто двадцать седьмой по счету, из которой следует, что Хемингуэй за всю жизнь не сказал ни единого слова правды; он не только преувеличил число своих ранений, но и безо всяких оснований изобразил себя великим совратителем, тогда как научно доказано, что в августе 1944-го, а затем с июля 1956-го он был полным импотентом.
.
.
Но самоубийство Хемингуэя разом вернуло его образу романтическую красоту.
Хемингуэй постоянно размышлял о самоубийстве и о бессмертии.
И ему удалось попасть в «Бессмертие» — я имею в виду роман Милана Кундеры.
.
Герой Кундеры из утренних новостей узнает о новой биографии Хемингуэя, сто двадцать седьмой по счету, из которой следует, что Хемингуэй за всю жизнь не сказал ни единого слова правды; он не только преувеличил число своих ранений, но и безо всяких оснований изобразил себя великим совратителем, тогда как научно доказано, что в августе 1944-го, а затем с июля 1956-го он был полным импотентом.
.
А пишущий эти строки, случайно включив телевизор, узнал, что летчик, которого Хемингуэй сопровождал в боевой вылет, назвал храбрость Хемингуэя картонной и к тому же Хемингуэй развелся с Мартой Гельхорн из-за того, что завидовал ее славе…
.
.
Великий писатель оставляет векам не только свои произведения, но и свой образ.
И бывает очень неосторожно с его стороны привлекать слишком много внимания не к плодам своего воображения, а к своей персоне из плоти и крови.
Писателю не следует делать публичных попыток сравняться со своими героями.
Ибо воображаемому персонажу простят претензии на совершенство, а реальному человеку не простят.
И чем ближе к совершенству он подойдет, тем более беспощадно ему укажут на неполноту этого совершенства.
Да еще и вдесятеро приврут.
.
И бывает очень неосторожно с его стороны привлекать слишком много внимания не к плодам своего воображения, а к своей персоне из плоти и крови.
Писателю не следует делать публичных попыток сравняться со своими героями.
Ибо воображаемому персонажу простят претензии на совершенство, а реальному человеку не простят.
И чем ближе к совершенству он подойдет, тем более беспощадно ему укажут на неполноту этого совершенства.
Да еще и вдесятеро приврут.
.
Но никто не может так раздеть мужчину, как женщина.
Что он называл свою последнюю жену Огурчиком, это еще куда ни шло.
И безобразные перебранки с нею же («Ты на войне был только наблюдателем!» — «И я никогда не трахался с генералами, чтобы написать очерк для «Таймс»!») — с кем не бывает.
.
Но когда получали слово женщины, вроде как, судя по его романам, дарившие его преданнейшей любовью…
.
Что он называл свою последнюю жену Огурчиком, это еще куда ни шло.
И безобразные перебранки с нею же («Ты на войне был только наблюдателем!» — «И я никогда не трахался с генералами, чтобы написать очерк для «Таймс»!») — с кем не бывает.
.
Но когда получали слово женщины, вроде как, судя по его романам, дарившие его преданнейшей любовью…
.
Агнес фон Куровски («Кэтрин»): «Между нами не было ничего серьезного… Он был большой эгоист и всегда уверен в своей правоте».
.
.
Адриана Иванчич («Рената»): «Вначале мне было немного скучно с этим куда более старым, чем я, и многоопытным человеком, говорившим медленно и так, что я не всегда понимала ход его мыслей»
.
.
А бедный старый Папа пишет ей, словно они и впрямь любят друг друга бессмертной любовью: о тебе и обо мне будут вспоминать еще много столетий; люди все равно заметили бы, что мы часто бываем вместе и что мы счастливы вдвоем…
.
.
Хемингуэй был человеком редкостного мужества и благородства, и все-таки только человеком.
Всего лишь смертным, кому не по силам соперничать с бессмертными фантомами.
Всего лишь смертным, кому не по силам соперничать с бессмертными фантомами.